Княжич, князь (СИ) - Корин Глеб

— Меня спас бабай?

Кирилл взлетел на коня, поклонился с седла и крикнул:

— Иов! За мной!

Вслед ему продолжало звучать:

— Кто ты? Кто ты?..

Солнце давно вошло в облака, а те постепенно превратились в серую пелену, которая медленно расползлась по всему окоему. Призрачное свечение появлялось время от времени в ее разрывах.

— Как думаешь — опять будет гроза? — нарушил долгое молчание Кирилл.

Иов бросил на него непонятный взгляд:

— Думаю, нет. А что?

— Да так, ничего. Ты меня о чем-то спросить хочешь.

— Нет, княже. Это ты что-то сказать желаешь, да не знаешь как.

Кирилл поднял лицо к небу. В тусклом просвете наверху ему померещился лиловый отсверк.

— Иов, я домой хочу… — проговорил он со странной тоской.

— Куда — домой? В Гуров или в обитель?

— Не знаю…

Общинные яблоневые сады показались на исходе седьмого дня пути. Яблочный Спас давно миновал, от пустых крон с остатками покоробившейся листвы веяло муторным одиночеством и запахом совсем уже близких предзимних холодов.

Старый Вукодрагов детинец вместе с зодчинами князя Тримира со временем очутились на околице — разбогатевший и раздобревший городок основным массивом своим предпочел не разрастаться вокруг них, а спуститься в долину.

Дорога к отчему дому шла с полуночной стороны, не сквозь весь Гуров — Кирилл подумал об этом со смутным и непонятным удовлетворением.

Ворота были распахнуты настежь, во двор одна за другой осторожно сворачивали две повозки, груженые тыквами. Кирилл с Иовом придержали коней — переждать. Из-за воротины выглянул незнакомый страж, с подозрением пригляделся к двум всадникам в быстро падающих сумерках, поднял руку. За его спиной тут же замаячило щекастое лицо при обширной бороде-лопате:

— Да это, никак, сам молодой князь!

— Здравствуй, дядюшка Тит, — отозвался Кирилл, покидая седло.

— Слава Богу! А мы уж, почитай, третью седмицу ждем тебя. Все ждем да ждем, ждем да ждем. Слава Богу, дождались наконец. Что с тобою, княже? Как-то ты того…

— Устал, дядюшка Тит. Пусть в мою светелку умыться поднесут. Правда, устал. Ничего не хочется, только спать.

— А банька? А покушать на ночь? Ведь так любил всегда.

— Благодарствую, нет. Вот тебе брат Иов — он хороший, позаботься о нем: вечерю, спаленку отдельную ну и всё прочее. Распорядись…

Кирилл стал подниматься на крыльцо.

«Дюжина ступенек» — промелькнуло где-то на краю сознания. В той же дали на мгновение показались и тут же пропали расплывчатые лица отца Паисия и дядьки Домаша.

Ключник Тит попечительно топал и сопел за спиною.

— Что нового? — спросил Кирилл только для того, чтобы не молчать.

— Да так… Третьего дня поляне какие-то заезжие на Картарке чего-то вынюхивали и выспрашивали. Потом к нам перебрались. Еремей с Канюком сказывали, что близ их дворов такоже околачивались да раз за разом на наш поглядывали.

— Чего хотели?

— Еремей пожелал дознаться, двух шагов навстречу ступить не успел — тут же коней поворотили.

— Угу. Вели, чтобы в малой сушильне, что под светелкою моею, печь истопили.

— Прозяб в дороге?

— Что-то вроде того.

— Я же говорил: в баньку бы прежде, княже. Может, все-таки вернешься? Или за лекарем прикажешь послать, а?

— Нет. Послушай, дядюшка Тит: не позволишь ли мне одному побыть? Хоть до утра. Уж не серчай ради Бога.

Он заставил себя не оглянуться в сторону арочного проема, ведущего на родительскую половину.

От широкой печной трубы, которая выходила из пола в углу и уносилась наверх сквозь потолок, вскоре потянуло теплом. Кирилл приложил ладони к рельефным поливным изразцам с изображениями павлинов, открывающих клювами свои сердца, Фениксов в пылающих пальмовых кронах, улыбчивых Сиринов и Алконостов с гроздьями звезд в когтистых лапах. На одном из них его рукою когда-то было старательно выцарапано: «Олконос». В дрожащих бликах свечи за спиною кончики пальцев наощупь нашли надпись.

«А если заглянуть за угол, то на том же уровне будет плитка из другого набора, вставленная взамен отпавшей и разбившейся. Немного иная по тону, с изображением грудастой русалки, возлежащей на кудрявых волнах, и пояснительной надписью «Се дева морская».

Ее не было. По всей боковой поверхности располагались те же павлины, Фениксы, Сирины и Алконосты, чередующиеся с чисто белыми вставками.

«Странно…» — проплыло в голове.

Поверх знакомых изразцов стали постепенно проявляться иные — со многомачтовыми пузатыми кораблями в гаванях на фоне иноземных городских силуэтов, строгими узорами и малоразборчивыми текстами колючего готического начертания — что-то вроде коротких библейских цитат, благочестивых наставлений и зарифмованных пожеланий всяких видов преуспевания.

Кирилл усердно проморгался, потер глаза:

«Ну всё. Теперь точно спать пора…»

Он подтянул поближе медвежью шкуру на полу, перетащил на нее с кровати подушку с одеялом. Повозился, лягаясь и закукливаясь, как когда-то прежде. Рука его опять потянулась к глазурованным изразцам, погладила наливающихся жаром добрых птиц детства. Внутренний холод не впускал их.

«Позвать Видану?»

«Позови. Станет легче, ты же знаешь».

«Знаю. А ей — тяжелее. Нет».

«Тебе виднее, княже».

Последние слова почему-то произнес голос брата Иова. Черный лаковый возок с черными рельефными цветами на боках всплыл из тьмы с булькающим звуком. Закачался на невидимых волнах, выжидая. Звучавшая где-то далеко тихая молитва затрещала и погасла. А может, это была свеча в блюде с водою.

Сумрачный холод задвигался, поднялся повыше и остановил последние мысли.

— А келейник-то твой хорош, отец игумен, и хорош весьма! Вот любопытно: и разумен, вижу, и статью удался, и силушкой, догадываюсь, Господь не обидел, а отвернись — и лица не вспомнишь, ровно невидимец, а не человек. Где сыскал такого? Сам взрастил или…

— Или. Ты, твое высокопреосвященство, зубы мне не заговаривай — хорошо помню о таковом мастерстве твоем, — а прямо к делу и переходи. С чем пожаловал?

Архиепископ Мартин снял с головы клобук. Неспешно утвердив его на краешке стола и расправив наметку, огладил длинные редеющие волосы.

Отец Варнава понимающе кивнул:

— Ага, теперь вижу: плешью похвастать приехал. С обновою тебя, старый друже! Есть что-нибудь еще в загашнике?

— А то как же. Гостинцев полны карманы… — он придвинул к себе дорожный ларчик, извлек оттуда стопку разновеликих исписанных листов бумаги. — Начнем с малого: это всё, изволишь ли видеть, жалобы на некоего игумена Варнаву, настоятеля Преображенского ставропигиального монастыря, — сии лишь за этот неполный год.

— Однако! У тебя-то откуда это добро?

Архиепископ немного покривил лицо неопределенною гримасою и неопределенно же пошевелил пальцами:

— Скажем так: неназываемые добрые люди великодушно дозволили полюбопытствовать. На краткое время. Потом придется вернуть, посему не обольщайся. Так вот, последняя эпистола от… — он наклонился над одним из листов — протоиерея Алексия, клирика Подольской епархии. Помнишь такого?

— Как не помнить: терем-теремок, лаковый возок да сырые телеса под шелками синскими. В драку полез. Постой, а отчего ты именно его обособил? Прочим себя жалко поменее, что ли?

— Покровители у него во стольном граде сыскались высокие… — владыка Мартин со значением поднял брови на отца Варнаву.

— Хм… Покровители… Да что ты говоришь? Впервые слышу такое! — игумен ответил не менее значительным поднятием бровей и не мигая уставился на собеседника.

— Ну ладно, ладно, — сдался он, как бы в подтверждение тому вскидывая руки. — Не в покровителях дело — всегда они были, есть и будут. Согласен…

И умолк — то ли в размышлении, то ли в ожидании чего-то.

— Владыко! — помедлив, проговорил отец Варнава. — Я все тот же Вирий, которого ты знал. Если даже и ты — прежний Мстислав, которого знал я, то все равно тех слов, что ты высказать хочешь, я за тебя произносить не стану.