Стальная империя - Сергей Александрович Васильев

Изрядно побледнев, Мария Фёдоровна все-таки моментально взяла себя в руки и, вытащив запыхавшегося генерала из приёмной, зашипела на него так, что бедный служака начал непроизвольно икать и заикаться.

– Граф, извольте успокоиться и внятно по порядку пояснить, что произошло?

Главноуправляющий Собственной Его Императорского Величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии Федоровны казачий генерал Николай Алексеевич Бахметев, получивший титул графа и фамилию Протасов по завещанию ещё до указа о запрете наследовать титулы, позорно икнул, кивнул головой и скороговоркой отрапортовал, выпучив глаза от усердия:

– Металлурги Курако и Грум-Гржимайло привезли на полигон новые броневые листы для железнодорожных крепостей. Сказали: гарантируют, что трехдюймовка их не пробьёт. Тогда государь улыбнулся, встал за плиту и дал команду начать контрольный обстрел…

Генерал побагровел и опять задергался от спазмов диафрагмы.

– Ну, Николай Алексеевич, дальше что?

– Суворин встал… Инженеры – тоже… Потом там столько народу столпилось…

– К чёрту подробности! Бронеплиту пробило?

– Нет… уфф… но какой-то дефект… Брызнуло мелкой крошкой, почти всем досталось.

– Он в госпитале?

– Что вы, матушка! Господь с вами, кормилица вы наша! Государь на ногах остался стоять… Даже не ругался сильно… И совещание провёл, где указал инженерам на просчёт, рассказал, почему броня, как картечь, может покосить свой же гарнизон, сидящий в крепости, подсказал, на что обратить внимание и исправить… Да он и сам вскорости изволит быть, сможете лично убедиться!..

– Ну, появись он только мне на глаза, мальчишка!..

Император поправил повязку, упорно сползающую на глаза, вздохнул, опёрся о столешницу и, улыбаясь с нежностью, понятной только ему, посмотрел на неистовствующую Марию Фёдоровну. Все мамы в чем-то очень похожи. Особенно когда гневаются на своих детей, а за их неугасимой яростью проглядывается искреннее беспокойство за здоровье и жизнь мужчины, на личность которого обращен этот священный гнев.

«Интересно, могла бы моя Кеке стать руководителем? По характеру – несомненно! Такая же властность, такая же искренность!»

Он помнил в её глазах такое же смятение и страх, но не тот, что загоняет под лавку, а другой, материнский, настойчиво требующий встать между опасностью и своим детёнышем. Жаль, что он в той жизни был еще глупым, неопытным и не понимал, что материнская верность перешибёт и переживёт любую другую – революционную, классовую, государственную… Зато сейчас он позволил себе освободить от традиционных оков и задействовать этот вулкан энергии и страсти в мирных целях. «Какая экспрессия, какая риторика! Не хватает только малого и большого флотского загиба… Всё остальное русское в Марии Фёдоровне присутствует!..»

– …Ты не жалеешь себя! Не жалеешь меня! В конце концов, тебе не жаль своих людей. Заботишься, чтобы не умер от голода крестьянский сын, и тут же тащишь под артиллерийский огонь отцов уважаемых семейств! Провозгласил восьмичасовой день для рабочих, но сам работаешь по двенадцать-шестнадцать часов. Не выдерживают такой адовой службы и уходят лучшие. Вместо них приходят вчерашние лавочники и крестьяне, грубые и необразованные…

– Матушка, – император почувствовал, что вдовствующая императрица начала уставать, и решил брать инициативу в свои руки, – в Евангелии от Луки сказано: «…И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут». Если кто-то уходит, значит, он не справляется. Лучшие – это те, кто выдерживают…

Мария Фёдоровна опустилась в кресло, устало уронила голову на кулачки.

– Я просто очень за тебя боюсь. Тебя и так все хотят убить, а ты еще сам лезешь туда, где опасно! Как будто тебе не хватает серьезных влиятельных персон, желающих твоей погибели. Твоей и твоих фаворитов… Ты восстановил против себя слишком многих. Аристократы никогда не простят тебе потерянных привилегий и запрет на наследование титула, у многих это – всё, что осталось от прежней роскоши. Столоначальники не простят жестоких расправ за казнокрадство и мздоимство. Ростовщики не забудут драконовские налоги на их доходы, помещики – лишение права свободно вывозить зерно. Банкиры желчью исходят из-за обмелевших золотых рек, в которых они купались больше десяти лет. И все они сейчас активно записываются в революционеры. Да-да, они все стали демократами и республиканцами. Иностранцы этих новоиспечённых фрондёров активно подкармливают. Кого – французы, кого – англичане и японцы, кого – американцы… Немцы твои любимые тоже отметились…

Перечисляя свои страхи и тревоги, Мария Фёдоровна не заметила, как снова вскочила и начала мерить шагами паркет перед сыном.

– А эти покушения на Столыпина! Эта дерзкая попытка пустить под откос литерный поезд! Они могли убить всю правительственную комиссию!

– Ну так не пустили же, не убили.

– Но вместо них погибло больше двадцати жандармов…

– У них работа – погибать вместо других… Впрочем, как и у нас. Поймите, матушка…

Император встал и подошел вплотную к Марии Федоровне.

– Наше время не жалеет ни их, ни нас. Вместе с энергией угля и нефти из недр освободились и вырвались наружу могучие силы, которые потрясут современный мир до основания. Очень немногим удастся удержаться на ногах. И чем больше устают и не высыпаются сегодня наши люди, тем больше у них шансов остаться в живых завтра. А двадцать пять солдат в форме жандармов в потерпевшем крушение поезде – это наша пограничная застава. Погибнув, они дали нам возможность определить источник угрозы, перегруппироваться и нанести сокрушительный ответный удар по вражеской агентуре в нашем тылу.

Мария Федоровна чуть заметно передернула плечиками. Девятый вал арестов, прокатившийся после ночного нападения на поезд Столыпина, впечатлил и пронял даже самых бесшабашных и флегматичных. Одновременно в казённый дом попала почти половина завсегдатаев столичного яхт-клуба, а от них уже ниточки потянулись на биржи и в банки, на Путиловский, Балтийский, Сестрорецкий, Адмиралтейский, Ижорский, Охтинский и Обуховский заводы, в штабы округов и экипажи Балтийского флота.

– Кстати об арестах, – уже тихим, спокойным, деловым тоном произнесла вдовствующая императрица, – почему мы арестовываем своих подданных и тут же отпускаем без всяких условий и с секретными данными этого японца?

Император улыбнулся. Тактика информационных диверсий ещё только зарождается и станет отдельным видом полноценного оружия только во время Гражданской войны.

– Эти сведения, – он согнул правую руку в локте и незаметно прижал ладонь к солнечному сплетению, от чего голос становился более глубоким, – превратили барона Фукусиму Ясумасу из офицера, обладающего секретной информацией, в информационную бомбу, и она обязательно взорвётся с предсказуемыми последствиями.

– Ники, не говори загадками, – буквально простонала Мария Федоровна, – я сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать твои ребусы. Знаю только, что стоим на пороге войны, и майор японской разведки теперь в курсе того, что знаем мы.

– Никаких загадок, всё просто, скучно и обыденно. Нашу информированность всё равно не удалось бы скрывать бесконечно долго. Вопрос заключался только в том, когда и при каких обстоятельствах тайное станет явным. Любой руководитель секретной службы, узнав, что конфиденциальности