Оттепель - Роман Смирнов
Но лодки прошли. Все двенадцать. Потеря одна, уже на обратном пути: пустая лодка, без людей, перевернулась на пороге. Гребцы выплыли.
В семь тридцать батарея, о которой говорил Дзюба, ожила. Первый снаряд лёг в воду в ста метрах от берега: столб воды, грохот, и по всему берегу люди вжались в землю. Второй ближе, пятьдесят метров. Третий на берегу, в двадцати метрах от Чумака. Осколки прошли над головой, один ударил в штабель понтонных секций с первого рейса, секция лопнула по шву, и Чумак увидел, как из неё потекла вода, хотя она ещё не стояла на воде.
— Повреждённую — в сторону, — сказал он сапёру. — Заменим.
Артиллерия молотила пятнадцать минут. Потом смолкла: свои контрбатарейщики нащупали и накрыли. Чумак пролежал эти пятнадцать минут в воронке и считал секции: привезено восемь, повреждена одна, годных семь. Для моста нужно сорок пять. Пять рейсов по восемь-девять секций. На каждый рейс с погрузкой и разгрузкой уходил час. Пять часов, если батарея молчит. Шесть-семь, если начнёт снова.
Чумак встал. Отряхнул глину с коленей. Пошёл к воде, где Ковальчук уже разгружал второй рейс: три секции, тяжёлые, железные. Четверо сапёров тащили каждую по песку к месту сборки, на ровную площадку, расчищенную ночью. Там двое с ключами уже соединяли первые две секции. Замок встал, Чумак проверил: затянут, без люфта.
Мост рос медленно. Секция за секцией, замок за замком. Каждая секция давала шесть метров, и каждые шесть метров стоили рейса лодки через пороги, с двумястами килограммами железа на борту.
К полудню двадцать четыре секции стояли на месте, мост дотянулся до прохода между порогами. Между грядами течение было слабее, полтора метра в секунду вместо трёх на открытой воде; понтоны стояли ровнее, тросы не гудели так, как на первых секциях в основном русле. Но один трос всё-таки лопнул, секцию повело. Чумак влез в воду по пояс, упёрся ногами в камни на дне, ухватил трос, не давая секции уйти. Течение тянуло не рывком, а ровно, с той тупой настойчивостью, с какой вода тянет всё, что в ней стоит. Бороться с ней нельзя, можно только держать, упираясь и зная, что долго не выстоишь.
Вода была холодная. Пальцы на тросе немели. Ковальчук, увидев, бросился к лодке, прихватил запасной трос, подплыл, завёл новый, затянул. Пять минут. Всё это время Чумак молчал: слова были лишние, руки держали, ноги стояли. Ковальчук затянул замок, крикнул «Готово!». Чумак разжал пальцы, вылез, сел на берег. Кисти не слушались, сводило от холода и оттого, что держал на пределе; он сидел и ждал, пока отпустит, потому что через двадцать минут лезть в воду снова, ставить следующую секцию.
Ковальчук подошёл. Присел рядом. Молчал. Не матерился. Чумак это заметил.
— Что.
— Ничего. Трос был гнилой. Второй такой же — от третьего рейса. Проверю все.
— Проверь.
Ковальчук ушёл. Через минуту издалека снова донёсся ровный негромкий мат. Норма.
Батарея ожила в два часа дня. На этот раз прицельнее: снаряды ложились по мосту. Один попал в четырнадцатую секцию, секция разломилась, два понтона ушли вниз по течению, крутясь в водоворотах. Мост разорвался: провал в двенадцать метров. Чумак смотрел на провал и считал: секция на замену, ремонт стыка, два часа. Минус две секции: два лишних рейса.
— Ковальчук. Два рейса, срочно. Замена четырнадцатой и пятнадцатой.
— Есть.
Ковальчук ушёл к лодкам. Чумак остался у моста. Батарея смолкла: снова контрбатарейщики. Сколько у неё ещё снарядов, неизвестно. Сколько раз контрбатарейщики успеют её подавить, тоже неизвестно. Мост надо достроить до темноты: ночью по нему пойдут танки, а танки ночью по недостроенному мосту не ходят.
Чумак работал. Секция за секцией, замок за замком, трос за тросом. Руки в ссадинах, колени в синяках от ударов о понтоны, спина мокрая от воды и пота. Ковальчук работал рядом. Слов между ними не было, и не нужно: каждый знал своё. Единственным звуком был тот ровный негромкий мат. Он означал: работаем.
К восемнадцати часам мост был готов. Сорок семь секций. Чумак прошёл по нему от берега до берега. Понтоны качались под ногами, вода плескала через борта, в проходе между порогами течение гудело в тросах. Мост держался не жёсткостью, а равновесием, как держится всё, что стоит в текучей воде и не уходит на дно.
На западном берегу Дзюба удерживал плацдарм: километр по фронту, восемьсот метров в глубину. Высотка взята. Батарею, бившую по мосту, контрбатарейщики подавили окончательно: последний залп в шестнадцать двадцать, потом тишина. Потери передового отряда: двадцать семь убитых, сорок один раненый. Потери понтонной роты: четверо раненых, один утонул. Сапёр Климов. Упал с секции при обстреле, унесло течением, не нашли.
В двадцать один тридцать по мосту пошёл первый танк. Т-34, двадцать шесть тонн. Мост осел на полборта. Вода перехлестнула через понтоны. Тросы натянулись. Замки скрипнули.
Чумак стоял на западном берегу и смотрел, как танк идёт по его мосту. Руки висели вдоль тела, в ссадинах, пахли железом. За танком, в сорока метрах, второй. За вторым третий. Мост оседал и поднимался, оседал и поднимался, и в этом ритме — тяжесть, подъём, тяжесть, подъём — было дыхание. Мост дышал. Ковальчук стоял рядом и молчал.
Глава 26
Расчет
Майор Лазарев приехал на наблюдательный пункт в три часа ночи, за три часа до начала. НП был старый, оборудованный ещё в апреле: блиндаж в три наката на обратном скате высоты, стереотруба, два телефона, планшет с огневыми под целлулоидом. С высоты в светлеющих сумерках был виден Днепр, узкий здесь, у Шклова, метров восемьдесят, не больше, и за Днепром немецкий берег. Выступ. Его держали полгода. Сегодня его предстояло убрать.
Лазарев командовал артиллерийской группой участка. Под ним было то, что свозили сюда с зимы, по ночам, не зажигая фар: корпусные пушки, гаубичные дивизионы, две батареи Б-4, тех самых, двухсотмиллиметровых, на гусеничных лафетах, которые тащат тракторами и которые кладут снаряд в дот, как камень в колодец. За рощей, отдельно, под сетями, стояли машины гвардейского миномётного дивизиона. «Катюши». Под Оршей они стреляли
