Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский
Наверное, так было нужно. Подсказка появляется тогда, когда ты готов ее понять, иначе она будет бесполезна. Значит, на данный момент, я получил все к чему готов, и пока не проработаю этот урок, нет смысла давать что-то еще. Наш разговор не стал яркой вспышкой, которая перевернула и поменяла все. Он не открыл мне великой истины и не принес очищения и облегчения.
Слова Сергея о том, что жизнь — это не испытание, и не экзамен, а дар, крепко засели у меня внутри. Значит, то произошло со мной и теми, кого я любил — это дар? А что же тогда наказание? А с другой стороны, если бы не этот дар второй жизни, я бы никогда не узнал ни Марину ни Паулину. Они, яркими и быстрыми кометами, пронеслись по моей жизни, оставив на память радость встречи, счастье узнавания и горечь потери. Каждая из этих встреч, стала самой жизнью в миниатюре: рождение-развитие-уход. Это были короткие кусочки жизни, но настолько яркие, что теперь мне кажется, что на самом деле, с каждой из этих чудесных женщин я прожил большую и длинную жизнь.
Может и правда, принять то, что мне выпало как дар получить и прочувствовать то, чего у меня не было в моей прошлой жизни Сереги Королева. Марина, Паулина…. Вика. Мне бесконечно повезло встретить этих женщин и обратить на себя их внимание. Первые две ушли навсегда… Вику я оттолкнул сам. И до сих пор считаю, что поступил правильно, прежде всего по отношению к самой Вике. Как, интересно, она пережила наше расставание и мои последние слова? Понимаю, что нанес ей удар, а с другой стороны, ну как можно было поступить иначе.
Я явно почувствовал, что уже хватит прятаться от жизни и от близких мне людей. Это не значит, что мне сразу нужно свалится им как снег на голову — «Здрастье, я приехал». Нужно появиться тенью издалека и понять, а нужен ли я им, и нужны ли они мне. После всего случившегося за последние три года, мне нужно найти новую точку опоры, вокруг которой собрать заново свою жизнь.
Сергей прав, месть не дает точку опоры, она связывает тебя с предметом мести, а потом, когда ты ее доводишь до конца, на месте этой насильно оборванной связи образуется пустота. Убив дона Альберто, я не победил картель, а только ответил ударом на удар, но от этого глобально ничего не изменилось. Тот, кто пришел на его место будет вести себя точно также, а может даже хуже. Тратить дар жизни на месть и наказание тех, кто как мне кажется, заслуживает этого наказания, правильно ли это? Может попробовать просто жить, и не тянуть в новую жизнь старые долги?
Ну убью я гниду Потапова, разве это сделает жизнь лучше и чище? Таких как он легион. Так что же, всех их тоже нужно уничтожить? А кто я такой, чтобы их судить и уничтожать? Какое у меня на это право? Не стану ли я тогда чем-то еще более худшим, чем даже они? Ведь сама жизнь решала и решает вопросы с такими людьми. Мне кажется справедливым покарать Потапова, но это лично мое понятие справедливости, а ведь он может являться чьим-то сыном, мужем, отцом и у этих людей свое понятие справедливости. Будет ли правильно считать, что моя справедливость самая истинная… вот то-то и оно.
* * *
В Энск я ехал не домой. Я заходил туда как на чужую, потенциально опасную территорию, где каждая мелочь могла привести к провалу. Поэтому и готовился соответственно. Я ведь на территории Союза нахожусь нелегально. В случае обнаружения — получу по полной, потому как потенциально буду считаться предателем Родины, проникнувшим сюда по указке своих хозяев из-за океана, чтобы сделать какую-нибудь ужасную бяку родной стране. И на месте соответствующих органов, я бы тоже считал точно так же.
Документы у меня на имя Станислава Семеновича Полуботко. Днепропетровская прописка, возраст подходящий, в общем — паспорт рабочий. Не идеальный, но для поверхностной проверки вполне годный. Внешность я тоже изменил настолько, насколько мог без гримера и профессиональной косметики и инструментов. Ничего театрального. Чуть затемнил лицо, подправил линию скул, сделал брови гуще и тяжелее, добавил возраста одеждой, очками и общей манерой держаться. Главное же было даже не в лице. Главное — пластика. Я шел, смотрел, двигался теперь не как Юрка Костылев, которого в Энске могли помнить по дворам, школе, секции и улице, а как взрослый, уставший, замкнутый человек, которому до окружающих нет никакого дела.
Именно это обычно лучше всего маскирует. Добирался я не напрямую. Сначала поездом до Ростова-на-Дону, оттуда автобусом. Чем ближе становился Энск, тем меньше мне нравилось собственное решение. Не потому, что оно было неправильным. Наоборот. Просто одно дело — понимать, что надо возвращаться. И совсем другое — снова дышать воздухом того города, где у тебя остались мать, друзья, враги, долги и память.
Я сидел у окна в полупустом автобусе и смотрел, как за стеклом тянется знакомая до боли провинциальная полоска жизни. Пыльные вдоль трассы посадки. Остановки с облезлыми бетонными навесами. Придорожные ларьки. Какие-то трактора, пылящие в полях. Женщины с авоськами. Мужики в майках-алкоголичках и трениках с вытянутыми коленками, курящие у сельмага. Все это было так знакомо, и почему-то било гораздо сильнее, чем мексиканские горы, американские шоссе или коста-риканская духота.
Там была чужая жизнь. А здесь — моя. Вернее, то, что от нее осталось. Я не строил иллюзий. Провинциальный город опасен не большим количеством спецслужб, а наоборот — своей теснотой. Здесь тебя может узнать не оперативник, а соседка, продавщица, бывший одноклассник, случайный мужик с района. Любой взгляд, задержавшийся на лице на секунду дольше, чем нужно, уже риск. Любой неверный жест, знакомая походка, привычка держать плечи, поворот головы — все это может сдать быстрее, чем плохо переклеенная фотография в паспорте.
Поэтому я еще в дороге начал гасить в себе все лишнее. Никаких эмоций на лице. Никаких лишних взглядов в окно на знакомые места. Никакой дрожи внутри. Есть задача. Есть город. Есть точка входа. Игорь Ким. Я перебрал в голове все еще
