Прошка-Паровоз - Денис Старый
Вместе с тем, я стал так, чтобы хоть что-то собой, своим тщедушным тельцем, заслонить. Если все могут так, то мой подход обесцениться. А, судя по всему, меня выкинуть с завода хотят. Может я бы и сам отсюда ушел, но сам… Хотя, а куда идти? И пришло понимание, не мое, что остаться на заводе — это шанс, цена не использования которого… смерть.
— Дайте вороток Г-образный, — сказал я, словно хирург во время операции скальпель спрашивал.
— Чегось? — спросил Матвей, а потом его будто бы осенило. — Эвон чо! Толковый, как погляжу. Не то, что ентот…
Дед махнул головой в сторону, а с лица стоявшего там ротозея вдруг исчезла ржавая улыбка. Расстроился наверное, шпион. И ведь не бог весть кто — такой же пацан, каким должен выглядеть и я.
Не обращая внимание на визг всяких там эрастов, прости Господи, я молча вставил фрезу в вороток, подвел к пазу кулисы и осторожно попробовал ее на месте, наблюдая, где именно она упрется. Чуть нажал, провернул — и сразу остановился.
Так и есть. Ошибка проектирования технологии.
Режущий зуб еще не дошел до внутреннего радиуса, а толстая шейка фрезы уже уперлась в криволинейную стенку паза. Из-за этого в самом конце хода оставался микроскопический, почти невидимый глазу уступ. Именно на нем и клинило сухарь механизма.
Я выпрямился и посмотрел сначала на инструмент, потом на кулису. Затем молча подошел к точильному станку, но не торопился, сначала осмотрел. Все понятно. Примитивно и ясно. Думаю, что и усовершенствовать можно. Но это точно потом.
Я нажал ногою на педаль, подтянул шпиндель, закинул ремень привода, который соединялся с потолочной крючащейся трубой единого заводского привода. Круглый и шершавый абразивный камень начал вращения. Поднес к нему фрезу.
Искры брызнули — коротко, зло, осветив полумрак цеха. Ещё немного… так. При каждом осторожном соприкосновении фрезы с послушно вращающимся камнем я прикидывал в уме эпюру напряжений — сколько можно убрать с шейки, чтобы освободить проход и при этом не ослабить сам инструмент.
Уберешь много металла — и фреза станет ломаться.
— А вот и глядите, как он ее сломает к чертям, — с удовольствием констатировал Эраст за моей спиной.
И не видит же, что я делаю, но абы хрюкать и визжать.
— Я его сам сломаю тогда, — пригрозил второй мужик.
«Сломалку обломаешь!»— подумал я, не слишком-то при этом отвлекаясь.
Задача была и сложна, и легка одновременно. Здесь нет электроники, которой можно задать величину вплоть до нанометра. Но зато всё послушно рукам и ногам рабочего. Высокая концентрация и холодный рассудок — и брак можно исправить.
Я еще раз поднес фрезу к камню, снова снял долю миллиметра фаски, потом вернулся к тискам и опять примерил. Теперь зауженная шейка проходила глубже по дуге, но всё еще чуть цепляла металл. Я молча вернулся к точилу.
Когда я в третий раз подвел доработанную фрезу к пазу, она вошла именно так, как мне было нужно — теперь режущая кромка доставала до самого дна радиуса.
Я взялся за рукояти воротка обеими руками и навалился всем весом, медленно проворачивая его. Сталь не поддавалась — во всяком случае, неохотно. Модифицированная фреза выгрызала проклятый уступ по волосу, с сухим, визгливым скрипом. Я работал медленно, счищая стружку, а закончив, открутил тиски и протер паз ветошью.
— Подайте сухарь, — тяжело дыша, сказал я.
Никто не шевельнулся.
На столе рядом лежал отполированный стальной сухарь — та самая деталь, что передает движение от золотниковой тяги паровоза. Я взял его сам. Руки всё еще дрожали от непривычной мышечной усталости этого тела.
Вставил сухарь в направляющий паз кулисы. И толкнул вперед.
Механизм не лязгнул и не застрял на половине дуги, как было до этого. Тяжелый стальной брусок с тихим маслянистым шелестом проскользнул по всей длине криволинейного паза, мягко дошел до самого упора и остановился. Идеальная, скользящая посадка без единого задира.
Я поднял глаза на обмякшего мастера. На лице у него крупным шрифтом шачертано было искреннее недоумение.
— Не проводите цементацию сухаря до притирки к кулисе. И делайте их номерным комплектом — «папа-мама», тогда большая часть проблем на сборке локомотива исчезнет сама по себе. И не будет такой кучи бракованных кулис.
Лица у обоих были такие, будто я только что заговорил с ними на древнеарамейском.
Я вздохнул, вытер испачканные маслом руки о ветошь и перевел уже на понятный им язык, как мог, одновременно вспоминая историю промышленности и первые термины:
— Не стоило бы калить сухарь в печи, пока не пригнали его по месту к кулисе в сыром виде. Сперва необходимо подогнать одно к другому шабером, чтобы ходило от края до края без закуса. Только потом — в термичку, то бишь в печь, закаливать. И вот что важно, не валите все детали после печи в общий деревянный ящик на складе. Кулиса и сухарь — это пара. Держите их связанными вместе, вплоть до самой установки на паровоз.
Говорил так, как детям бы объяснял, что козявки есть нельзя, и вообще ковыряться в носу — неприлично.
Эраст стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег Балтики селедка. Второй, тот, конь ржущий, уже не зубоскалил. Его прусская спесь испарилась вместе с той металлической стружкой, что я теперь смахнул прямо под ноги.
Рудольф Карлович не мигая смотрел на идеально работающий кулисный узел. В его глазах больше не было снисхождения к сопляку. Там светилась мрачная подозрительность. И лихорадочный расчет ярого капиталиста — он уже прикидывал, на сколько тысяч рублей этот фокус сократит процент заводского брака.
А ручки-то помнят… Вернее, голова, рукам этим худосочным бы все же моторику развить получше. И, судя по всему, мне нужно будет этим заняться буквально в ближайшее время.
— М-да… — многозначительно произнес инспектор. — Как добрый мастеровой справился. Ты, Матвей, выучил?
— Вместе и учим, Рудольф Карлович, — вдруг спохватился Эраст. — Давеча спрашивали вы, чем занимаюсь я на службе… вот… мастеровых ростим.
— Ну да, — усмехнулся инспектор и замолчал, рассматривая кулису и сухарь, словно бы в музее экспонат.
Ликовал и я. Ну что? Теперь меня в мастера? Нет, вряд ли. Но свое становление в этом новом мире я начал.
Глава 3
Калуга. Главная паровозная мастерская.
6 мая 1887 года.
Тишина… Была бы, если только не разносился шум от других работающих станков. Но тут, рядом со мной — немая сцена. Два открытых в изумлении
