Княжич, князь - Глеб Корин

отец Варнава. — От отца твоего слыхал я частенько: «Не научишься повиноваться — не сумеешь повелевать». Не сказывал ли он тебе такого?

— Вестимо, сказывал. Это у него даже излюбленным было.

— Да вот только не в коня корм, как погляжу. Ты мне потребен будешь вскоре, причем здоровым да полным сил. Так что терпение ко всему имей — уразумел? Более повторять не стану и пастырским снисхождением не злоупотреблю, иные средства ведомы. До совершеннолетия-то сколько осталось, не напомнишь ли?

— Один год да два месяца… — нахохлившись, выдавил Кирилл.

— То есть, всего лишь через год с малым зрелые мужи тебя за равного почитать должны. За равного! — поднял палец отец Варнава. — На досуге поразмышляй над этим хорошенько. А сейчас глаза подними да ко мне оборотись, яви милость. Итак. Завтра с утра благословляю заниматься с отцом Паисием. Со всем возможным прилежанием. И да не восприми ни в коем случае занятия сии за детские забавы! — слегка возвысил он голос. — Теперь ступай, княжиче, отдыхай да сил набирайся. А мы еще на солнышке погреемся.

Кирилл вздохнул и направился назад, в сумрачную прохладу больничных келий. Его проводили две пары внимательных глаз. Когда входная дверь захлопнулась за ним, отец Варнава поднял лицо к небесной синеве без единого облачка — то ли прищурившись, то ли нахмурившись при этом:

— Я тут давеча чтением познавательным озаботился, дабы разобраться кое в чем. Ну и чтобы речи твои ученые понимать хоть изредка, и словцо умное к месту ввернуть… — он легонько толкнул локтем отца Паисия.

— Вверни, яви милость.

— Попозже непременно. Кто-то древние знания о мозге, разуме и душе человечьей воедино сводит. Да и новые, сдается мне, умножает усердно. Вместе с опытом странным. И пока преуспевает в этом больше нас.

— Да, похоже на то. Ничего, наверстаем. Я так разумею, отец игумен, что княжича вести мне предстоит. Белый Ворон отказался?

— Он полагает, что сейчас и в ближайшем времени ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его увидели рядом. А потом, тебе же известно традиционное Вороново: «Позже и я помогу».

— Увидели рядом? — переспросил задумчиво отец Паисий. — Даже так обстоит дело… Впрочем, он, как всегда, ведает, о чем говорит. Но что может дать одаренному бездарь?

— Бездарь, значит. Ну-ну. Знаешь, добрый садовник яблоки с грушами тоже не от собственной сути производит, он всего лишь землю возделывает да за деревьями ухаживает. А познаниями своими о глубинах естества человечьего и умениями в чужих умах порядок наводить ты любого одаренного за пояс заткнешь.

— Правда твоя, отец игумен. Я и опоясываюсь-то единственно для того, чтобы было куда даровитых затыкать.

Оба как-то невесело хмыкнули.

— Гостей-то когда ожидать? — спросил после короткого молчания лекарь.

— К Троице, мыслю, уж во Лемеше у Димитрия соберутся. Да на дорогу от него к нам еще около пяти дней положим. Итого почти три седмицы выходит.

* * *

Двое послушников-подмастерьев из столярной мастерской осторожно втащили в келию что-то вроде наспех сколоченного широкого дверного полотна с прибитыми к нижнему торцу короткими брусками. Отгородили им угол у окна, направляемые и руководимые отцом Паисием. Деловито постучали там и тут молотками, подергали поочередно, проверяя творение рук своих на устойчивость. Результатами проведенных испытаний, судя по всему, вполне удовлетворились.

Кирилл наблюдал за их деятельностью с постепенно угасающим любопытством.

— Отменно, всё просто отменно! Спаси Господи, голубчики! — нетерпеливо подытожил лекарь и помахал рукой, отпуская мастеровых братий восвояси. Утащив за возведенную перегородку вначале высокий поставец, а затем принесенный с собою кожаный мешок, принялся там невидимо и обстоятельно шуршать, позвякивать да побрякивать.

Сидя на своей кровати, истомившийся в ожидании Кирилл потянулся до смачной дрожи. Громко, с подвыванием, зевнул, раздирая рот и выбивая слезы из глаз.

— Не выспался? — откликнулся отец Паисий, продолжая извлекать из предметов всевозможные звуки.

— Мудрено не выспаться, — лениво протянул Кирилл. — Вторую седмицу только в том и упражняюсь.

— Ага, это ты просто подгоняешь меня таким макаром. Ну всё, всё уж — окончились твои мучения.

Лекарь появился наружу, не глядя подтянул к себе столец. Сел напротив, проговорив немедленно и неожиданно:

— Матери, княжиче, могут ведать, что где-то далеко с их детьми беда приключилась — приходилось ли слыхать о таком?

— Вестимо, отче.

— Как думаешь, каким образом дознаются?

— Каким образом… Наверное, чувствуют просто. На то они и матери.

— О! Чувствуют! Хорошо начал, в правильном направлении соображаешь. А как?

— Родная кровь, говорят.

— Ну ладно. А случалось ли тебе с кем-нибудь вдруг одни и те же слова произнести?

— Да сколько раз. А то еще: идешь по улице и только о каком-то человеке подумаешь, а он уж — вот, навстречу идет.

— Опять хорошо мыслишь. Но только где же тут упомянутая тобою родная кровь?

— Может, сами и ответите, отче? У вас вон и знаний всяческих, и мудрости в достатке, а вы со мною в какие-то загадки играете.

Отец Паисий покачал головой:

— Если я от мудрости да знаний своих стану давать готовые ответы, то разум твой так и не научится самому себе вопросы задавать. А теперь вот что скажи: сколько ступенек перед нашим крыльцом?

Кирилл удивился очередному скачку лекаревой мысли:

— Как-то сразу и не вспоминается, отче. Шесть, что ли?

— Что ли. Хм. А что за узор на чашке твоей? Не гляди сейчас!

— Там это… Ага, вот: поясок крестчатый с лозою виноградною да надпись вязью.

— Что именно написано?

— Не вчитывался. Я из чашки просто пью — и всё тут.

— А листья в какую сторону повернуты?

— Не примечал, нужды никакой в том не было.

— Другое приметь: по ступеням тем ты уже не единожды сошел да поднялся. Пять их. Из чашки же и вовсе по нескольку раз в день пьешь. Надпись на ней: «Пей в меру», а листочки вправо повернуты. Теперь понимаешь, что смотреть и видеть (отец Паисий как-то по-особому выделил голосом эти два действия) — не одно и то же?

— Да вроде бы начинаю понимать. А в чем же тут закавыка?

— Опять-таки в разуме нашем, княжиче. Если он, скажем так, не решит, не прикажет увидеть, глаза на многое словно слепыми остаются. Хоть и глядеть не прекращают. Любопытно получается — верно? Пойдем далее. Помнишь ли ты какую-нибудь вещь из прошлого столь же ясно, словно она и сейчас пред тобою?

— А то! Четыре лета мне исполнилось — дядька мой Домаш с ярмарки игрушку мне привез: мужик с медведем верхом на бревне сидят напротив друг дружки. Плашечку снизу двигаешь, а они поочередно топориками по бревну тюкают: тюк-тюк, тюк-тюк… Забавно! Помнится,