За речкой - Артём Март

Лаз представлял собой неширокую темную нору, совершенно неопределенной протяженности. Однако он оказался достаточно широк, чтобы ребенок мог пробраться по нему и зайти к нам в тыл.

Плюхин, сидевший под стеной, с трудом разогнул раненую ногу. Покривился. Тем не менее оружие он продолжал держать наготове и то и дело поглядывал в темноту коридора. Туда, где мы вели бой с душманами.

Расслабляться было нельзя. Невозможно сказать, остались ли мы тут одни или же враг может нагрянуть к нам в любой момент.

Бычка стоял над погибшим душманенком. Тело мальчика мы бережно уложили у стены. Я закрыл погибшему глаза. Теперь паренек выглядел совершенно безмятежным. Кожа его лица побледнела настолько, что в темноте, казалось, сливалась по цвету с белой, хоть и грязноватой рубахой, в которую был облачен несчастный.

Саша Бычка не отводил от мальчика глаз.

— Саня? — Подал голос Плюхин.

Бычка ему не ответил. Он даже не пошевелился. Пулеметчик просто застыл как статуя, низко опустив свое оружие.

Я тоже ничего не сказал. Только снова принялся осматривать нору. Да уж. Мальчишка был не робкого десятка, раз уж умудрился пролезть в таком узком пространстве, да еще и волоча за собой пулемет, привязанный за веревку.

Несомненно, мальчик получил кое-какую боевую подготовку. Да и огневую тоже. Правда, он был слишком мал, чтобы должным образом обращаться с таким тяжелым оружием, как РПД.

А это значило, что парня тренировали не как эффективную боевую единицу. У душманов была совершенно другая цель. Пропагандистская в большей мере.

Теперь этот Муаллим-и-Дин, этот «проповедник» сможет добавить к своей проповеди слова о том, как даже дети встают по зову Аллаха. Как присоединяются они к священному джихаду против неверных.

А за одно — получит мучеников, молодых моджахеддин, павших от рук шурави.

Что ж. Я сталкивался с разными оттенками низости, на которую становятся способны люди во время войны. Вот, столкнулся еще раз.

И теперь я решил для себя, как правильно будет поступить, если этот Муаллим-и-Дин окажется у меня в руках. Я без тени сомнений определю его судьбу. Даже невзирая на то, каким ценным языком может стать этот человек.

— Санек… — Снова позвал Бычку Плюхин.

Только теперь Александр Бычка отреагировал: он вздрогнул. Медленно перевел взгляд своих блестящих в темноте глаз с мальчика на Плюхина.

— Ты чего? — Спросил его Плюхин, словно бы позабыв о всякой боли в ноге.

— Это был пацан, — с тихой горечью ответил Бычка. — Пацан, не старше моего брата.

Я переглянулся с Плюхиным. Потом посмотрел на Бычку.

— Ты не виноват, Саша. Ты не сделал ничего плохого. Лишь выполнял свой долг.

— Я застрелил пацана, — проговорил Бычка вполголоса.

— Этот пацан, — вмешался Плюха, — он бы поперестрелял всех нас как уток в тире. И даже бровью бы не повел. И ты…

— Я застрелил пацана! — Крикнул Бычка вдруг. — Застрелил парня, которому и пятнадцати лет не исполнилось! Посмотри на него! Подойди и посмотри! Это совсем дите!

— Как я подойду⁈ — Удивился Плюхин. — У меня ж нога…

— Как тут воевать⁈ — Бычка снова не дал ему закончить. — Как тут воевать, а⁈ Я понимаю, когда на той стороне нормальный неприятель! Когда там сидит матерый бородатый мужик и хочет тебя застрелить! Ты это знаешь, — Бычка нервно засуетился, стаскивая с плеч ремень своего пулемета, — и потому сам хочешь его застрелить! Потому что знаешь, что или он тебя, или ты его!

Саня бросил пулемет на землю.

— Подними оружие, Бычка, — мрачно сказал ему я, а потом поднялся с корточек.

— А тут — пацан! — Крикнул мне Бычка. — У него еще волосы на роже не растут! Как таких стрелять⁈

Бычка в полном бессилии развел руками. Повторил уже тише:

— Как таких стрелять? Это же… Это неправильно.

— Подними свое оружие, — я сделал шаг к Бычке.

Плюхин в полном оцепенении водил взглядом от Бычки ко мне и обратно.

— Мы сюда пришли выполнять интернациональный долг, ведь так нам говорят товарищи зампалиты, а? — Бычка дышал глубоко. Даже в темноте я видел, как его пробивает мелкая дрожь. — Говорят, что мы тут оказываем помощь братскому афганскому народу.

— Санек… Тише ты… — Попытался вмешаться Плюхин. — Ты…

Он недоговорил, потому что я показал ему руку в останавливающем жесте. Плюхин тут же затих.

— И вот как мы помогаем, а? — Бычка указал на тело парня. — Детей ихних стреляем! Вот как!

— Успокойся и подними свое оружие, Саша, — сказал я спокойно, но твердо.

На лице Бычки застыла настоящая страдальческая маска. Он тихо проговорил:

— Это что? Это выходит, мы злодеи?.. А? Скажи мне, товарищ старший сержант? Это я злодей?

— Ты отправляешь детей на убой? — Не повел я и бровью.

Слова мои, спокойные, ледяные, прозвучали в тишине туннеля, как гром среди ясного неба. И так же оставили за собой едва уловимое гулкое эхо, отразившись от стен.

Бычка, казалось, даже опешил от услышанного. Он будто бы не понял моих слов сразу. Будто бы мы с ним говорили на разных языках.

И когда до него дошло, его брови медленно поползли вверх от удивления.

— Ты вооружаешь их и засоряешь голову пропагандистским мусором? — Продолжал я.

Бычка открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов.

— Ты ждешь их смерти, чтобы использовать ее в своих идейных интересах?

Ефрейтор молчал. Он опустил голову, словно провинившийся ребенок.

— Нет, — ответил я. — Ты делаешь то, что и должен. Ты — выполняешь боевую задачу, потому что ты солдат. И сегодня ты ее выполнял. Как и я. Как и Плюха. Как все наши парни здесь, в Афгане.

Бычка застыл на месте, опустив голову. Казалось, он просто боялся поднимать на меня взгляд.

Я медленно приблизился к ефрейтору. Поднял его пулемет и сунул ему. Бычка торопливо схватил его. Прижал к животу и, наконец-таки, заглянул мне в глаза.

— Ты не посылаешь детей на смерть, Саша, — покачал я головой. — И в том, что этот парень погиб, нет твоей вины. Вина лежит на том, кто отправил его сюда воевать. И мы здесь сегодня только для того, чтобы найти этого сукина сына.

— Как я теперь спать-то буду? — Простонал Бычка, не найдя больше, что ответить.

— Ты считаешь себя виноватым?