Владимир Контровский - Томагавки кардинала

— Понимаю, — ответил Лико, помолчав. — Не знаю, может быть, ты и прав… Выпьем?

…На отходе Сергей долго стоял на палубе, курил и смотрел, как тают за кормой огни Сан-Франциско. «Эмиграция из нашей страны всё больше похожа на эвакуацию» — думал он, и проворачивались в его голове стихотворные строфы:

Когда корабль, которым правят худо,Истрёпанный в бессмысленных штормах,Течёт, как проржавелая посуда,Вода упорно поднимается в трюмах

Насосы плохи, и качают скверно,Команда сводит старые счета,Самоуверен капитан безмерно,Хотя и он не знает ни черта!

Матросы (те, которые бойчее)Уже поближе к шлюпкам норовятПройти на них бурунные качели,А там куда-нибудь да вынесет пассат

К тем берегам далёких стран цветущих,Где сыты все, где отдых и покой,К тем берегам, где мало неимущих,Они хотят приплыть с протянутой рукой

По кубрикам вовсю сучат ножами,Как дикий конь, не слушается руль,Но те, кого стюарды ублажали,Привычно верят в силу слов и пуль

Скорее в шлюпки, а не то верёвкаПетлёй на шею, в трюме течь рекой,Но почему-то всё-таки неловкоПридти в их сытый мир с протянутой рукой…

«Надо было спеть эту песню Антуану, — подумал Сергей, швыряя за борт окурок. — Только по-русски он бы её не понял, а переводить стихи на французский — та ещё задача…».

Полураспад набирал силу.

Рушилось величественное здание; не успевшие отбежать оставались под обломками, и никто не спешил придти к ним на помощь — девяностые годы в России были наполнены борьбой за выживание и самыми настоящими человеческими трагедиями.

По всей территории бывшего Вечевого Союза шёл «парад суверенитетов» — всякий мало-мальский ушлый боярин (а то и просто мелкий служивый) спешил провозгласить себя «законно избранным» властителем отдельно взятой волости. Союзные общинные вечевые земли провозглашали свою независимость от «московского ига» — людям говорили, что так они наконец-то смогут жить для себя, а не кормить столичный центр, привыкший сгибать в бараний рог окраины. Эти красивые декларации имели мало общего с действительностью — удельные князья просто удовлетворяли свои властные амбиции, следуя античному принципу «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме».

Лучше жить не становилось — единый экономический организм разрушался, а полукустарное производство не могло заменить мощи промышленных гигантов союзного значения. Да и не радел никто за восстановление промышленности: лукавый лозунг «Богатей собственным трудом!» обернулся стремлением разбогатеть сразу и быстро — продав то, что плохо лежит. Вся страна торговала — кто чем. Бабушки у метро продавали сигареты и носки домашней вязки, а воеводы сбывали людям с восточными чертами смуглых лиц оружие — от автоматов и гранатомётов до бронеходов и боевых самолётов. И — точно так же, как это было шестьдесят лет назад за океаном — росла преступность. Люди боялись выходить на улицы, а преступность организовывалась и матерела, и лезла во власть, и уже диктовала свои волчьи правила игры и чиновникам, и предпринимателям, образуя с ними жуткий симбиоз.

А самое страшное — бесплатно экспортированный в Россию девиз «Деньги — это всё!» разъедал святая святых: русскую душу, надёжу и опору народа в самые страшные лихолетья. Как-то очень быстро забылось, что деньги — это ещё далеко не всё, что не всё продаётся и не всё покупается, и даже издревле ироничное отношение русских к богатству и его носителям выветрилось из памяти. Молодёжь впитывала и принимала злую философию личного успеха любой ценой, не считаясь ни с чем — по трупам так по трупам. И немудрено: ведь на этой философии стояли могучие Объединённые Штаты, держава-победительница, первая страна мира! Молодежь стремилась к богатству, гоняясь за «символами престижа»; молодёжь учила французский язык, и многие юные россиянки начинали изучение этого языка с фразы «Вуле ву куше авек муа?»,[70] которую доморощенные лингвисты переводили как «За сотню талок[71] на пару палок», — ведь каждый добивается успеха так, как умеет (и тем, чем может).

А за разноцветной рекламной мишурой, заполнившей улицы и экраны телевизоров, шла борьба за верховную власть между олигархистами[72] и администратами[73] — между двумя самыми сильными партиями, вокруг которых гиенами возле тигров суетились мелкие группы и партии, жаждавшие урвать если не жирный кусок, то хотя бы огрызок посочнее. Бурлило в чадном российском котле вонючее варево, разбрасывая жгучие брызги, и не хотелось думать о том, что будет, если оно выплеснется и зальёт всю страну…

Полураспад набирал силу, всё ближе подбираясь к той грани, за которой начинается полный распад.

А мир тем временем решал свои дела, уже не оглядываясь на Россию.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ХОРОШО ЗАБЫТОЕ НОВОЕ

90-е годы ХХ столетия

Свято место пусто не бывает: не успела осесть пыль, поднятая колоннами русских армейских грузовиков и бронеходов, уходивших на восток, как в Европе появились войска франглов. До этого американские базы располагались только во Франции, Англии, Испании и Норвегии, но стоило образоваться вакууму, как военное присутствие ОША в Европе стало стремительно нарастать. Правительства (и особенно население) суверенных европейских держав не слишком охотно встречали бравых заморских парней, увешанных оружием с головы до ног, но предлогов для размещения новых баз на территории Бельгии, Германии, Польши, Дании, Чехии, Италии, Греции у франглов было предостаточно, начиная с «защиты от рецидивов красной угрозы» и кончая «необходимостью контроля над использованием американских инвестиций, предназначенных для возрождения национальных экономик по плану Маршаля».

И европейские страны, былые вассалы Вечевого Союза, послушно выстраивались в колонну по одному и шли в указанном направлении, следя за взмахом руки заокеанского капрала, отдававшего команды. Кое-кто ещё пытался сохранить подобие самостоятельности, но эти робкие попытки подавлялись в зародыше грозным окриком: «Равняйсь! Смир-р-рна!». Талер превосходно справлялся с ролью полицейской дубинки: запутавшись в кредитах «на восстановление экономики» как мухи в паутине, европейские «независимые державы», потрепыхавшись, смирялись со своей участью — прав тот, кто сильнее (и экономически, и в военном отношении). С упрямцами не церемонились — несговорчивая Югославия, жившая на особицу в рамках Евразийского блока и упорно не понимавшая своего нового счастья, стала объектом военной операции, была расчленена и прекратила своё существование как единое государство. Операция эта проводилась без наркоза: с жертвами среди мирного населения никто не считался. Генералы Объединённых Штатов заявили, что высокоточное оружие по определению не может поразить невоенные объекты, и поэтому все россказни досужих писак о разрушенных больницах и убитых детях — ложь, клевета и выдумки: этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Доехав до границ бывшего Вечевого Союза, бронеходы франглов нажали на тормоза: командование сочло, что применение силы за этими границами преждевременно (пока) и связано с неоправданным риском — у правителей Новой России хватило ума не расстаться с атомным оружием, и это заметно охладило пыл американских полководцев. Помня слова Филиппа Македонского «Стены укреплённого города не перепрыгнет боевой конь, однако легко перешагнёт осёл, нагруженный золотом», франглы отложили в сторону своё хвалёное высокоточное оружие и вытащили другое, привычное и хорошо себя показавшее — деньги. За считанные годы талер стал в России чем-то вроде оккупационной марки — наподобие той, что имела хождение в сорок втором на землях, захваченных тевтонрейхсвером. Американцы щедро финансировали олигархистов, подкупали видных администратов, холили и лелеяли всех кричавших (кто по недомыслию, а кто и вполне сознательно) о «свободе и демократии», поддерживали сепаратистов всех мастей и подкармливали марионеточных удельных князей, алчущих «полной независимости». Лозунг «Roma delenda est!»[74] не был снят с повестки дня — осаждавшие готовились к штурму и только выбирали подходящий момент для его начала.

Остановились американцы и у границ Турции: здесь они встретились с новой силой: вызревшей, поднявшей голову и заявившей о себе.

Арабский мир спал столетиями. После Второй мировой войны и разгрома Юлиусом Терлигом Франции и Британии арабские колонии этих держав почти автоматически обрели независимость: и Англии, и Франции после тевтонского погрома было не до реставрации былого величия. Вечевой Союз и Объединённые Штаты Америки пытались включить арабов в сферы своих интересов, однако прямое противостояние отнимало у обоих противников слишком много сил — их не хватало для того, чтобы всерьёз заниматься «третьим миром». К тому же арабы решительно воспротивились экспорту как американского, так и вечевого образа жизни: с оружием в руках. Россия ничего не сумела добиться в Афганистане, ОША ни с чем ушли из Аравии: сферы влияния обеих сверхдержав на арабском Востоке были весьма условными — мусульманский мир остался вещью в себе и, как оказалось, вещью очень непростой.