Пресвитерианцы. Четвертый берег - Василий Кленин

ужасно очернили в недавней прокламации. А герцоги и графы задумаются: тогда у крупных церковных владений можно отнять уже более доходные куски?

Правда, это уже не в Нормандии.

Так что, с Кардаковым списком фьефов Наполеон и направился к Жанне, которую не видел все эти кризисные недели.

Раз, и два, и три он просился к Деве на прием, но ему неизменно отвечали, что та принять не может. Наконец, взбесившись, генерал прорвался к ней силой, причем, рыцари (на диво) не оказывали генералу настоящего сопротивления. Они сами пребывали в какой-то растерянности. И вскоре Наполеон понял, почему.

Жанна д’Арк лежала на смятой постели в женской (!) и такой же измятой одежде. Женщина, почти не мигая, смотрела в потолок. Руки ее безвольно лежали на груди.

Не хватало только свечки.

— Уйдите, — глухо сказала она, не поворачивая головы. — Я прошу вас.

Глава 19

Разумеется, Наполеон Орлеанскую Деву не послушался. Наоборот, он даже воодушевился: никогда еще ему не довелось видеть Жанна д’Арк в таком… «разобранном» состоянии. Обычно, вокруг Девы сиял незримый непробиваемый щит. Даже тогда, когда он увидел ее впервые в темнице. Сейчас же душевная броня явно дала трещину. Значит, легче будет пробиться внутрь.

— Я вижу, вас сильно задели слова этого венецианского подлеца, — с нарочитой небрежностью бросил он.

— Прекратите! — не выкрикнула, а скорее простонала Жанна. Она убрала руки с груди и закрыла ими уши. — Пожалуйста, не мучьте меня своими речами!

— Вы меня пугаете, демуазель, — скатился генерал на официальный тон. — Неужто вы поверили в слова этого гаденыша о том, что моими устами говорит сам Сатана, и все мы тут сеем ересь…

— Не надо, умоляю!

— Жанна, — Наполеон сжалился над несчастной женщиной, у которой выбили почву из под ног. Он взял за спинку тяжелый дубовый стул и поволок его к постели. Жуткий скрежет пробьется в сколь угодно плотно зажатые уши. — Я не узнаю вас. Несколько месяцев вам в лицо бросали, что вы ведьма, что вы служите Сатане. И это тоже были официальные представители Церкви. Почему тогда вы не валялись с заплаканными глазами?

— Но это же папа… Наместник Петра. Глава Вселенской церкви…

— Вот! Ну, какая она вселенская? Просто напялили титул. Есть патриарх в Константинополе, есть христиане в далекой Абиссинии, знать не знающие вашего папу… Господи, да о чем я! Есть великий пресвитер Иоанн! Ваш папа (что нынешний, что все прошлые) просто избран конклавом таких же самозванцев в красных рясах. Вы были уже большой девочкой и наверняка слышали, что много лет правили сразу три понтифика. Всех равно избрали, все равно заявляли о своей истинной власти, все говорили от имени Вселенной… Ну, разве не смешно?

Жанне всё еще было не смешно. Но она, хотя бы, повернула лицо к Наполеону.

— Дорогая, вам в лицо бросили снова, что вы ведьма. Что говорит на это ваше сердце? Что говорит ваш разум?

— Он просто уничтожен, — прошептала Жанна. — Всё, во что я верила…

— Именно! Верили! Что важнее: ваш крестик на груди или ваша вера?

Жанна испуганно положила правую руку на грудь. Промолчала.

— Что важнее: церковь или вера? Папская булла или вера?

Дева смотрела на Наполеона тревожно. Глаза ее метались со страхом и надеждой.

— Да что вы всё молчите? — не выдержал генерал. — Всегда важнее вера. И только она. Она была и до папской буллы и до самого первого понтифика; до любых церквей и крестов! Был Бог, были первые люди — и была вера. Неужели в этом может быть сомнение?

— Нет, — тихо согласилась Дева.

— Вас привела на этот путь вера. Вы услышали зов своей душой, своим сердцем. Точно также и я ответил на зов человека, своей чистотой многократно превосходящего любого из ваших пап. Так разве может ЭТО отменить какая-то бумажка, накаляканная людьми, всего лишь захватившими право говорить от имени Бога⁈

Теперь он кричал в нее, старательно и убедительно изображая гнев. Вывести из равновесия, расшевелить раздавленный разум. Пробудить в ней веру в себя.

— То, что вы говорите о Церкви — страшно…

— Я понимаю, Жанна. И поверьте, я бы и дальше молчал, если бы чёртов Евгений не решился уничтожить наше дело. Мы — Пресвитерианцы — чужие в вашей земле. И я по опыту знаю, что ломать чужой местный уклад — дело неблагодарное. Вы привыкли так жить, вам кажется это нормой. А моим людям это странно видеть. Странно, что люди, наставляющие всех в доброте и бескорыстии — захватили себе самые большие богатства. Люди, говорящие «не убий», сами надевают доспехи и идут в бой, словно, они не пастыри душ, а обычные рыцари. А уж про ваших пап мы наслушались такого… Я верю, что среди вашего духовенства имеются по-настоящему святые люди. Взять, к примеру, хоть, нашего Жиля Дешана. Но я (и не я один) считаем, что свою святость, свое право учить вере каждый поп должен доказать! Лично! А у вас же кто-то заплатил папе — и стал кардиналом. Кто-то заплатил кардиналу и стал архиепископом. Архиепископу платят за епископский диоцез, тот уже стрижет аббатов — и так до мелких приходов. В итоге выстроилась целая система, где толпа грешников принуждает называть их святыми отцами. И заявляет, что только они могут учить вере. Они потому так и строги к любому свободомыслию, что боятся потерять место у сытного корыта!

Жанна уже сидела.

— Эти люди заявляют, что не они, а вы и я — грешники и еретики. Мы идем по пути чистой веры, но клеймят нас!

— Я… — Дева смешалась. — А как бы вы желали это… исправить?

— На самом деле, всё просто. Надо забрать у Церкви всё! Не ради наживы и обогащения. Забрать у нее то, что жаждут алчные и грешные — и тогда останутся лишь истинно верующие священники. Как раз те, кто имеет права говорить: не убий, не возжелай и возлюби ближнего своего.

Жанна покачала головой. Она сидела на краю постели, как птица: уперлась руками в край, задрала плечи до ушей, а ноги ее безвольно висели, не доставая до каменного пола. Великая воительница совершенно утратила магию своего образа и смотрела в пустоту. Будто, и не слыша слов главнокомандующего Пресвитерианцев.

— А что говорит Его Величество? — не поворачивая головы, спросила