Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров
— То есть Елена Сергеевна сама почувствовала, что в спортзале пацаны будут делать выбор, и пришла на запах демократии? — усмехнулся я.
— Да! — охотно соврал Федя, думая, что я клюнул. — Всё так и есть…
— Ладно, так значит так — подам заявку на участие в «Битве экстрасенсов» от её лица.
— Каких экстрасенсов, Рома, что ты такое несёшь⁈
Про «Битву экстрасенсов» я видел в одном из коротких видео в запрещённой социальной сети. Там женщина с причёской каре держала в руках череп и свечу. А заодно интересовалась у «мёртвых» о судьбе затопленных к двадцатилетней давности.
— Ну чтобы она проявила свои экстрасенсорные способности и нашла твою примерзшую жопу на дне родника, — пояснил я. — Поверь мне, там и не такое вытворяют.
Феде было явно не до занимательных бесед. По поверхности пошли мелкие круги. Федя молчал и пытался согреться, активно двигаясь, но молчал уже из последних сил.
— Вода холодная, Федь, — поторопил я. — Долго молчать вредно. Особенно для твоего будущего семейного счастья.
Он резко посмотрел на меня.
— Ты больной.
— Это потом обсудим. Сейчас на повестке Елена Сергеевна.
Федя выдохнул, стараясь взять себя в руки. Он выбирал между двумя плохими вариантами.
— Я написал ей, — признался он наконец.
— Когда?
— Когда понял, что ты устраиваешь самодеятельность.
— До выбора, я верно понимаю?
— Ситуация уже была нездоровая… — он попытался юлить.
— До выбора, Федя? Вопрос закрытый.
Куратор синих стиснул челюсти до скрипа эмали.
— Да, — выдавил он.
— Хорошо. Елена Сергеевна была предупреждена заранее. Ты доволен⁈
Федя открыл рот, но слова не нашёл.
— А директор? — спросил я.
— Елена Сергеевна должна была предупредить Олега Дмитриевича…
— То есть оба были на низком старте? — уточнил я.
Федя охотно затряс головой. Такой паршивец, как он, даже мог собственную мать продать, если с ним сойдутся по цене. Честно, я думал, что он будет колоться куда дольше.
Я дал ему несколько секунд помёрзнуть уже с этим безмолвным ответом.
— Второй вопрос, — сказал я. — Что будет в твоей объяснительной?
— Факты!
Он оскалился. Зубы у него уже начинали стучать, но он пытался держать лицо. Упрямый и неприятный типочек. Полезный в качестве источника информации.
— Несанкционированное вмешательство в работу синей группы, — начал он. — Перетягивание детей. Эмоциональное давление. Нарушение режима. Риск дестабилизации программы.
— Складно.
— Потому что это правда.
— А скрин со страхами? Это тоже правда. Его ты приложишь?
Федя снова замолчал. Вопрос получился хороший.
— Не приложишь? — деланно удивился я.
— Это отдельная ситуация.
— Удобно. Когда дети переходят ко мне — это значит такая программа. А когда ты разбираешь чужой страх на экране перед группой — отдельная ситуация.
— Скотина ты, — выдохнул Федя.
Я посмотрел на него почти сочувственно.
— Сейчас прозвучало эмоционально небезопасно.
— Вытащи меня.
— После последнего вопроса.
Он закрыл глаза, будто считал до десяти. Может, до двадцати. Толку только от этого не было никакого.
Федя мотнул головой, вода брызнула с волос ему на лицо. В кабинете он бы уже десять раз перебил меня словами вроде «корректно», «этично», «в рамках программы». Тут всё это как само собой сошло на нет.
— Последний вопрос, — сказал я. — Что я должен был написать, если бы красные посыпались?
Федя сразу перестал ёрзать.
— Не знаю, что ты себе придумал.
— Знаешь.
Объяснять ему, почему я спрашиваю то, что и так должен знать в холодной воде надобности не было. Сейчас, когда ему уже сводило организм, единственное, о чём думал Федя, так это о том, как выбраться. Тоже, кстати, очень удобно — не надо юлить и придумывать объяснения и оправдания, почему я вдруг всё забыл.
Но при том, что Феде очень хотелось вылезти из родника, на этот раз он потянул с ответом. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся одним уголком рта, но его снова передёрнуло от холода. Считал, что этот вопрос безопасный и он отвечает то, что я и так должен был знать.
— Что альтернативное лидерство усиливает групповую агрессию, — выдал Федя.
Я промолчал, хотя он ждал реакции.
— Что силовая мобилизация даёт краткосрочный эффект, но разрушает устойчивость. И методика нежизнеспособна.
По сути, мне было абсолютно плевать, что именно я должен был написать в заключение. Куда важнее было другое — этот короткий диалог с Федей напрямую указывал, что Леночка, директор и Федя были в одной лодке. До этого у меня ещё оставалась какая-то надежда на то, что Леночка тут ни при делах, но теперь она пропала.
— А если я удержу группу? — спросил я.
— Тогда вся эта бумага летит к чёрту, — зашипел Федя. — Только ты забыл, что вслед за ней полетим все мы.
Я ещё пару секунд смотрел на Федю сверху. Вода у родника была прозрачная и ледяная. Она не интересовалась грантами, методиками, должностными инструкциями и прочей мишурой. Просто брала за шкирку и показывала, сколько в тебе настоящей стойкости, когда вокруг нет тёплого кабинета.
Федя рванул ко мне.
— Всё, Рома. Хватит!
— Ты прав, хватит, — согласился я.
Я вернул лестницу в родник и даже подал Феде руку, чтобы помочь ему выбраться на сушу. Федя охотно схватил протянутую руку, вылез на край. Но я его руку не отпустил.
— Запомни, Федя, — спокойно сказал я. — Ты можешь писать на меня объяснительные, служебки, докладные и хоть роман в трёх томах про то, как Роман Михайлович нарушил тонкую экосистему детского счастья. Это твой спорт, занимайся.
Федя молчал. Вода стекала по его лицу, капала с подбородка, падала обратно в родник мелкими частыми точками.
— Но если ты ещё раз полезешь через пацанов, их страхи, сливы, скрины и заранее подготовленные выводы, сегодняшняя ситуация будет только лишь цветочками.
Федя поднял взгляд.
— Ты сейчас серьёзно?
— Очень.
Он скривился, но промолчал. Феде очень хотелось огрызнуться, я это хорошо видел. Даже губы чуть шевельнулись. Но мокрому замёрзшему человеку всё-таки трудно красиво язвить, когда зубы начинают постукивать.
— И ещё, — продолжил я. — Передай своим собственникам, что ещё один необоснованный выпад против красных, и я подниму родителей других
