Коммерсант 1985 - Андрей Ходен

— Макс… — голос сел, сорвался на хрип. — Я… всё.

— Что всё? Ты как выбрался? Где был?

— В Салде. У родителей. — Сергей провёл ладонью по лицу, будто стирая паутину. — Военкомат отпустил. Сказали, разобрались. Нестыковка вышла, мол, извините. Бумажку дали, что всё в порядке. — Он полез во внутренний карман куртки, вытащил помятый, сложенный вчетверо лист. Протянул Максиму. — На, полюбуйся.

Максим развернул. Казённый бланк, печать, подпись. «Справка выдана Сергееву С.Н. в том, что препятствий для продолжения обучения в СИНХе не имеется. Воинский учёт восстановлен в соответствии с…» Дальше он не читал. Смысл был ясен.

— Хорошо, — сказал Максим, возвращая бумагу. — Очень хорошо. Теперь в деканат, быстро, пока решение об отчислении не подписали.

Сергей не двинулся с места. Он смотрел в пол, на линолеум с вытертым до дыр рисунком.

— Я уже был, — тихо сказал он. — Утром. Кручинин вызвал. Сказал, что вопрос закрыт, но… — Он поднял глаза, и в них впервые появилось что-то живое — боль. — Он сказал, что это ты всё устроил. Ты с ректором говорил.

— Да.

— И ещё… он сказал, что ты… что ты там, на комиссии, когда меня забирали… — Сергей запнулся, сглотнул. — Ты про меня говорил. Что я свидетель твоих… дел. Что я втянут. Что…

Он не договорил. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как ртуть.

Максим молчал. Что он мог сказать? Правду? Что это была игра, что он должен был сдать Сергея по-мелкому, чтобы спасти его по-крупному? Что цена этого спасения — его собственная душа? Что теперь он должен раз в неделю ходить в кафе «Весна» и рассказывать про студенческие настроения, про тех, кто слушает Высоцкого громче, чем надо, про парочку неформалов с философского?

— Зачем, Макс? — голос Сергея дрогнул. — Зачем ты это сделал? Ты же… ты же мой друг. А они мне сказали, что ты меня топил. Прямо на комиссии. Что ты про меня такое говорил — будто я сам хотел, сам ввязался, а ты меня отговаривал. Зачем?

— Чтобы ты вернулся, — тихо сказал Максим. — Чтобы ты сидел сейчас здесь, а не в стройбате где-нибудь под Мурманском.

— А мне плевать, где я сижу! — Сергей вскочил, и Максим впервые увидел его таким — не испуганным, не растерянным, а злым. Глубоко, отчаянно злым. — Ты меня предал! Перед всеми! Колька мне рассказал, он там был, в коридоре стоял, слышал! Ты говорил, что я слабый, что я поддался, что ты жалеешь, что связался со мной! Ты меня… ты из меня дурака сделал!

— Я сделал так, чтобы ты остался в институте! — Максим тоже повысил голос, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния и бессильной ярости. — Чтобы Полозков не добился своего! Чтобы мы могли работать дальше!

— Работать? — Сергей рассмеялся, и смех был страшным — надломленным, истеричным. — Ты о чём, Макс? О кофе-баре? О твоей империи семечек и кроссовок? Да мне плевать на всё это! Мне батя из станицы позвонил, сказал, что к ним письмо пришло — анонимное! Что я, мол, в городе развратничаю, пьянствую, с жуликами связался! Мать плакала три дня! Думала, меня из института выгонят, домой вернусь опозоренный!

Он замолчал, тяжело дыша. В комнате стало тихо — только шипела батарея да где-то в коридоре хлопала дверь.

— Это Полозков, — сказал Максим. — Это он письмо написал.

— Да знаю я! — Сергей снова сел на койку, уронил голову в ладони. — Но ты… ты на комиссии… ты мог бы просто промолчать. Сказать, что ничего не знаешь. А ты… ты меня продал, Макс. Чтобы себя спасти.

— Я тебя спасал! — выкрикнул Максим, и в голосе его наконец прорвалось то, что копилось все эти дни — страх, усталость, ненависть к себе, к ситуации, которая заставляет делать такой выбор. — Ты думаешь, мне легко было? Ты думаешь, я хотел?

Он осёкся. Не договорил. Не мог.

Сергей поднял голову. В глазах его, сквозь боль и обиду, мелькнуло что-то новое — понимание? Догадка?

— Волков? — тихо спросил он. — Тот капитан? Ты с ним… ты с ними…

— Ничего не было, — жёстко оборвал Максим. — Всё, что я делал, я делал, чтобы вытащить тебя. Цену платил я. Не ты.

— Какую цену? — Сергей смотрел на него в упор, не отводя взгляда.

Максим молчал. Он не мог сказать. Не мог признаться, что теперь он — источник, что в его кармане лежит конверт с деньгами, от которых пахнет тюрьмой, что он перешёл черту, за которой нет возврата.

— Неважно, — наконец выдохнул он. — Ты здесь. Ты вернулся. Это главное.

Сергей долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно, покачал головой.

— Нет, Макс. Не главное. Ты… ты стал другим. Я не знаю, что с тобой произошло, но ты стал… чужим. — Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной. — Я тебя благодарен, что вытащил. Правда. Но между нами… — Он провёл рукой в воздухе, будто разрезая невидимую нить. — Этого больше нет. Ты меня предал. Пусть для дела, пусть для спасения, но предал. И я этого не забуду.

Максим стоял, чувствуя, как слова врезаются в грудь, оставляя глубокие, кровоточащие порезы. Он хотел что-то сказать, объяснить, оправдаться. Но язык не слушался. Все слова казались фальшивыми, пустыми, ненужными.

— Я пойду пройдусь, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — Не ищи меня.

Он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Максим остался один. Он стоял посреди комнаты, глядя на пустую койку Сергея, на аккуратно заправленное одеяло, на подушку, на которой ещё оставалась вмятина от головы. Всё было как прежде. И ничего не было.

Он опустился на свою койку, уронил голову на руки. В висках стучало. В груди была пустота — та самая, знакомая, выжженная, которую он чувствовал после разговора с Волковым, после сделки с ректором, после того, как отправил письма. Только теперь она стала больше. Глубже. Безнадёжнее.

«Я не подписал», — вспомнил он слова, которые Сергей передал через соседа в тот день, когда его забирали. Четыре слова. Сергей готов был идти в стройбат, лишь бы не подписывать ничего против Максима. А он, Максим, пошёл и подписал. Не бумагу — себя.

Он выпрямился, подошёл к столу. Среди груды бумаг — отчёты по «Диалогу», списки продуктов, расчёты прибыли — лежал конверт. Тот самый, от Волкова. С деньгами за информацию.

Он взял его в руки, взвесил. Там было семьдесят рублей. За разговор о неформалах, за намёк на то, кто из студентов покупает запрещённые пластинки, за крошечную, ничтожную деталь.

Семьдесят рублей. Ровно столько же, сколько они с