В дивизионе - Алексей Дягилев

даже он сам толком не знает. Тем более этому повезло. Он не сдохнет от дизентерии в подвале разрушенного Сталинграда, а доживёт до конца войны, и может даже книжку напишет.

— Клиент для разговора созрел. — Докладываю я, войдя в горницу штаба. — Мы в кухонке подождём? Не будем мешать. А если он вдруг застесняется, мы рядом. — Выхожу я из горницы, прикрыв за собой двустворчатые двери, чувствуя, что меня начинает колотить озноб. Так что рассупониваюсь на ходу и пристраиваю мокрый ватник на тёплую печь.

— Э, куда лезешь? — раздаётся оттуда недовольный голос штабного писарчука.

— А по сопатке? — успокаиваю я его недовольство. Мне похрен, что он штабной, построю как старший по званию, и даже фамилии не спрошу.

— Ходют тут всякие, — ворчит он, отворачиваясь к стене, и нежась на тёплой лежанке.

А вот такого нахальства я уже не стерпел. Мало того, что я всю ночь ползал по лужам и промок до костей, так ещё и какая-то тыловая крыса будет меня посылать? Поэтому, дружеским тычком кулака под лопатку сгоняю с него сонную одурь, приговаривая при этом.

— Проснись, красавица. Видишь, разведка пришла, язычка привела. Так что вставай, ставь чайник, начальство чаю хочет.

— Да, пошёл ты, начальников развелось как собак… — Дёргаёт он плечом, ещё не понимая, что уже влип по самые помидоры.

Так что следующий мой удар по его горбу был уже гораздо чувствительней и «нежнее», уже с характерным звуком.

— Твоё начальство, придурок, комдив чаю хочет. Я что ли им прислуживать буду?

— У комдива свой ординарец есть, я тут причём. — Недовольно ворчит писарчук, слазя с печи.

— Да мне похрену, кто тут чей ординарец, сам его и ищи. А то денщиков развелось, как собак, а воевать некому. Пойдёшь к нам в разведку? Парень я вижу ты крепкий. Будем вместе «языков» брать, и парабеллум я тебе дам. — Снимаю я сапоги и лезу на его место, греться. А то после купания в тёплых апрельских лужах можно и ревматизм подхватить, и другие нехорошие болячки.

— Мне и тут не прокапало, — зевая, отвечает писарь.

— Ну, как знаешь. — Теряю я к нему интерес. — Полат, забирайся на печь, грейся. — Зову я ефрейтора.

— Мэста мало, не влезу я. — Заглядывает он на лежанку, даже не привстав на приступок. — Шинел только пусть рядом посохнет, а я тут, возле пэчка, на скамейка посижу.

— Ну, как хочешь. — Устраиваюсь я поудобней и закрываю глаза, наслаждаясь, обволакивающим меня теплом…

Глава 10

Так сладко под утро я ещё никогда не спал. И даже когда дюже начало припекать снизу, я только подсунул под себя в полусне чью-то шинель и лёг на спину, прогревая кости. И только голос Джафарова вернул меня к реальности.

— Вставайте, товарищ старший сержант, завтрак скоро. — Канючил он, легонько тряся меня за рукав гимнастёрки.

Делать нечего, пришлось вставать, а то этот сын степей или гордый орёл не отвяжется. Тем более наверняка жрать захотел. Слезаю с печки, обуваюсь и выхожу из избы. Покурить и взбодриться на свежем воздухе. Проведя утренний моцион, умываюсь из железной бочки и утеревшись рукавом, возвращаюсь в дом. Надо же найти кого-нибудь из начальства и доложить об убытии в расположение.

— Чайку, товарищ старший сержант? — подпускает мне шпильку вчерашний писарчук, выглядывая из-за широкой спины замполита. Странно, откуда они здесь взялись? Когда выходил, никого кроме Джафарова в кухне не было. Он и сейчас здесь. Одет и экипирован по всей форме. С шашкой на боку и с карабином на ремне.

— Здравия желаю, товарищ политрук. — Здороваюсь я за руку с ответно козырнувшим мне комиссаром. — Отпустите своего политбойца ко мне в отделение? Он вчера очень сильно просился. Хочу, говорит в разведку, мочи нет. Надоело при штабе штаны просиживать и на печи спать.

— Это правда, Абашев? Я даже не ожидал от вас такого похвального рвения. — Тут же оседлал своего любимого конька замполит.

— Стеснительный он у вас, и скромный. — Не даю я раскрыть рта претенденту на должность. — А у меня на замену ему парнишка есть. Молодой, расторопный и почерк у него каллиграфический.

— Хорошо. Я поговорю с начальником штаба. Может и правда, отпустит вас, Абашев, в разведку. Раз такое дело. — Не отступает от своего комиссар.

— Да врёт он всё! Даром мне не сдалась эта разведка! — Наконец, прорывает писарчука.

— Чего? А ну встать! — Стучит кулаком по столу и на глазах багровеет замполит. — Да как ты смеешь, наглец, наговаривать на командира Красной Армии, орденоносца… Да ещё так пренебрежительно отзываться о разведчиках. Мозгляк поганый. Два. Нет, три наряда вне очереди.

— Слушаюсь, три наряда вне очереди! — Вскакивает и вытягивается по стойке смирно писарь. Злобно и как-то воровато глянув на меня.

— Зайди, старший сержант. — Открывает дверь в горницу и зовёт меня Капитоныч. Иду, раз зовут.

— Товарищ лейтенант, старший сержант… — начинаю я свой доклад.

— Оставь. — Машет рукой он. — Ты чем так нашего комиссара разгневал?

— Не я. Ваш писарчук — Абашев.

— Да я по твоим невинным глазам вижу, что без твоих штучек тут не обошлось. Ты зачем вчера ночью Абашева к нам с чаем отправил?

— А что, он вам в чашки наплевал? Этот может. — Вспоминаю я наглую рожу хорька.

— Да-а, может… Тьфу ты бля! — В сердцах выругался начштаба. — Вот умеешь ты с утра настроение поднять. Теперь сиди, весь день мучайся, думай, плевал он в стаканы или нет.

— Так прямо спросите. Зачем мучаться. Хотите, я сам спрошу.

— Так он тебе и сказал.

— Не мне, так Джафарову скажет. Пленный фриц же вчера разговорился. — Утвердительно спрашиваю я.

— Ещё как, такого наплёл, что у нашего комиссара рука устала записывать. Кстати, по поводу твоего Джафарова. Ты зачем сам на печку забрался, да ещё и абрека своего с шашкой наголо охранять свой покой поставил?

— На печке я грелся. А то полночи пришлось в луже лежать, чтобы «языка» добыть. Но никто про то не спросил, не спиртом ни чаем не напоил. Пришлось самому о себе позаботиться. — Кидаю я булыган в огород командиров. — Никаких абреков на пост я