Алекс Гарридо - Любимая игрушка судьбы

Добрую минуту царь наблюдал, как Лакхаараа силится выровнять дыхание и придать лицу выражение невозмутимого высокомерия. Акамие же, пройдя перед стражами к трону, сел у ног царя на низкую скамеечку и плотнее закутался в плащ.

Царь наклонился к нему и сказал, сумрачно взглянув на наследника:

— Прочти еще раз это место.

Акамие послушно высвободил из-под плаща вторую руку, в которой оказался небольшой свиток с выписками, развернул его и, облизнув губы, прочел:

— Здесь сказано так: «Корабль движется по волнам усилиями гребцов, в чьих руках весла, и матросов, которые поднимают и опускают паруса, но пересекает он морскую пучину лишь благодаря искусному кормчему, в одиночестве правящему рулем». И далее сказавший добавляет: «Если на судне слишком много корабельщиков, оно подвергается опасности и может утонуть».

Царь кивком головы выразил свое одобрение прочитанному и устремил на Лакхаараа весьма выразительный взгляд.

— Что-то много корабельщиков завелось в нашем благословенном Хайре. Один стал вождем у пастухов, живущих в шалашах и пахнущих дымом и навозом. Другой вздумал грозить отцу его собственным войском. О Лакхаараа, каких глупцов нарожала мне твоя мать!

Царь издевательски-беззлобно усмехнулся, как бы приглашая наследника разделить его веселое недоумение по этому поводу. Но Лакхаараа насупился, ответил угрюмым взглядом: казнишь — так казни, к чему эти затеи?

— Сколько у меня сыновей, а наследником и заменой мне видел я только тебя, Лакхаараа, — с горечью произнес царь. — Ты — лучший. Если казню тебя сегодня — а я мечтал об этом долго, поверь мне, Лакхаараа, — кому завтра оставлю Хайр?

Под требовательным, строгим взглядом Лакхаараа опустил глаза, еще сильнее сжал темные губы.

— Нет у меня тебе замены. Разве Эртхиа-ослушник, да он молод, и ветер степной закружил ему голову. А солнце напекло. Но об этом разговор особый. Эртхаана… Не хотел бы я, чтобы Хайр стал царством Эртхааны. Шаутара? Он справится, конечно. Умен, решителен, доблестный воин. Но не царь.

И воскликнул с гневной досадой:

— Царя я вырастил — одного! Тебя, Лакхаараа. Вот только родился ты у меня слишком рано и вырос слишком быстро. И хочешь власти и царства, потому что созрел для царства. А созревший плод или употребляют… или он гниет.

Царь пристально, не отрываясь смотрел на сына. Лакхаараа сохранял гордую неподвижность лица, казалось, только благодаря тому, что брови были сведены тесно одна к другой, а рот каменно сжат. А в опущенных глазах еще несмело, но неудержимо разгоралось понимание — и губы белели, стиснутые зубами, и белели, изгибаясь, крылья носа.

Царь же, снова наклонившись к Акамие, приказал:

— Прочти еще то, про царя…

Акамие нашел нужное место.

— Сказал сказавший: «Даже лучший из правителей подобен орлу в высоком гнезде, окруженном нечистотами».

Царь рассмеялся.

— Радуйся и ликуй, Лакхаараа, завтра ты сядешь в это гнездо.

Лакхаараа удивленно, почти жалобно посмотрел на отца. И тут же лицо его вспыхнуло радостью: он понял и поверил. И тогда стремительно подбежал к отцу, упал на колени и, схватив, прижал к сухим и жестким губам покрытые перстнями пальцы. Царь позволил ему это, потом несильно оттолкнул.

— Как ты стал почтителен…

Но Лакхаараа поднял на него полные такой искренней любви и великого восхищения глаза, что царь ответил ему короткой ободряющей улыбкой.

— Умей обуздывать страсти, когда это нужно для царства. Ты ведь не из-за короны потерял терпение и рассудок?

Лакхаараа опустил глаза, глухо пробормотал:

— Зачем ты выпустил его с ночной половины, открыл его лицо? И шрам его красоте не в ущерб. Яд он, отрава, опаляющая сердце и ослепляющая разум.

— А ты не смотри на него так, — сурово отрезал царь. — Он человек свободный, царевич и твой брат. Или ты не знаешь, что между свободными мужчинами это карается побиванием камнями до смерти или костром?

Лакхаараа посмотрел с мрачным сомнением:

— И ты отказался от него?

— Даже став царем, осмелишься ли спросить об этом отца? — невозмутимо ответил царь.

Лакхаараа прикусил губу.

Акамие спрятал лицо в воротник, слушая их разговор. Царь сказал, положив руку ему на голову:

— Этот твой брат, Лакхаараа, спас в Хайре мир и законного царя. Я подарил ему дворец к востоку от Аз-Захры, ты знаешь его, Варин-Гидах. Там он будет жить. Ты же станешь жить здесь, в царском дворце. Я перееду в Ду-Валк. Мешать тебе не буду. Правь как знаешь. Кормчий на корабле должен быть один. Но в совете не откажу, если спросишь. Только одно дело я решил за тебя: Аттан.

Лакхаараа с тревогой взглянул на отца.

— Ты смог за месяц разбить повстанцев? Ты казнил Эртхиа?

Царь снял руку с головы Акамие, вздохнул.

— Казнишь вас, когда у вас такой заступник. Он и за тебя просил, знаешь, Лакхаараа? А Эртхиа… Он породнился с аттанским царем, создал войско из пастушьей орды… Он завоевал свое царство. Я передам Аттан под его руку. Помни: Аттан нам не удержать. Кроме Эртхиа, там есть еще Ханис, именующий себя царем и богом и женатый на твоей сестре. И Ахана, жена Эртхиа, как говорят воскресшая или вернувшаяся с солнца. И Девять племен, ставшие девятью войсками. Думай сам, Лакхаараа, что выгоднее Хайру: война, которую мы можем проиграть, или мир с соседним царем, твоим братом. А еще скажу тебе, и ты запомни: стоит иногда спросить совета у Акамие. Он знает третью сторону любой монеты, видит след змеи на камне и луну в новолуние. И когда устроишь пир, Лакхаараа, не забудь позвать всех своих братьев. Завтра, когда станешь царем.

Лакхаараа крутнул головой, подавляя запоздалую дрожь между лопаток.

— Так это правда? Завтра я… стану царем?

Акамие легко улыбнулся ему мимолетной, текучей улыбкой, высвободив подбородок из воротника.

Царь нахмурился, потемнел лицом и ответил, глядя мимо наследника:

— Завтра.

Глава 21

На цветном войлоке, уютно подобрав под себя еще тугие от многодневной усталости ноги, ожидал гостей военный вождь Девяти племен Эртхиа ан-Эртхабадр.

Только вчера войско и кочевье встретились в условленном месте, чтобы воины могли отдохнуть и пополнить припасы, а женщины — наластиться и нажалеться всласть, чтобы не прекратился род и тех, кто не вернется из следующего похода. К тому же предстояло решить, будет ли огромный обоз повстанцев кочевать и зимой, или устроит постоянный стан.

В убранстве юрты была видна заботливая женская рука: внутренние стенки украшены пестрыми циновками из чия, расстелены четырехцветные войлоки с «бараньими рогами» и «когтями ворона», поверх уложены подушки и узкие стеганые одеяла для сидения. На круглой скатерти из чия в изобилиирасставлены были миски — и не промасленная кожа, а деревянные резные, расписные глиняные, наполненные свежим жареным мясом, сыром всех видов: и соленым, и пресным, и копченым, а также румяными лепешками и подливами к ним.

Ханнар, откинув полог, вышла с женской половины. Села рядом с мужем, одернула складки нового чистого платья из лина, перекинула на грудь толстые косы. Лицо ее было бледно, а веки припухли.

Эртхиа ласково спросил:

— Спала? — и накрыл ладонью длинные худые пальцы. Ее рука дернулась из-под ладони, но сразу замерла, напряженная и ледяная. Сжав губы, Ханнар кивнула.

«Может быть, наконец, то самое?… — затаенно возликовал Эртхиа. — Потому и чудит».

Ночью она была неласкова, отговорилась усталостью, а встала рано, но, совершив свой утренний обряд, скрылась в маленькой юрте, смежной с юртой Эртхиа.

Эртхиа не тревожил ее покоя весь день. Атхафанама сбилась с ног, мечась между юртами мужа и брата. В поставленных накануне жилищах было неуютно и голо. Ноджем-та была бы и рада помочь Атхафанаме, разделившей с ней тяготы последних кочевок, но сама была занята. Не то Ханнар. Она вернулась из похода вместе с воинами и вместе с воинами отдыхала.

Накануне пировали — все племена и роды вместе, а теперь настало время перевести дух, встретиться родственникам по-семейному, обменяться новостями, обсудить важные дела, сговориться — отчего бы нет? — и о свадьбах.

Вот и вбежала в юрту запыхавшаяся Атхафанама, растрепанная, в сбившемся на затылок полосатом платке, еще не переменившая платья, затараторила возбужденным шепотом:

— Ноджем-та сказала! Вожди трех родов придут сватать дочерей за тебя, брат! Роды крепкие, богатые. Ах, хорошо, брат! Они и с выкупом подождут до окончания войны. Я бегала на девушек посмотреть. Темны, круглолицы, но ладные и румяные. Хороших сыновей родят. Красавицы, брат, и работящие…

Атхафанама, наверно, не скоро остановилась бы, к ужасу Эртхиа, под ладонью которого все больше каменела рука Ханнар.

Но дружный смех прервал речь царевны, и Атхафанама оглянулась, прижав ладонь к округлившемуся рту. У порога стояли Ханис и Аэши-Урмджин, оба в нарядных куртках и новых кожаных штанах.