Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

это все близкие мне люди. И если кто-то решит втравить их в игру, чтобы свои интересы выше твоего слова, данного мне, поставить, не обессудь тогда.

— Понял, — коротко сказал он. Я заметил, как Андрей Палыч при этом сглотнул.

Он порылся во внутреннем кармане и достал сложенный вчетверо листок. Положил на стол и подтолкнул ко мне.

— Здесь адреса. В Пятигорске, в Георгиевске, один — ближе к Ставрополю. Люди, через которых ты всегда сможешь со мной связаться. Если что-то увидишь, услышишь, поймешь — не тяни. Это все люди доверенные, подвести не должны.

— Добре, — сказал я, кивнул и вышел из горницы.

* * *

Спустился в погреб с кувшином теплой воды, чистыми тряпицами и кружкой. Ступени скрипнули, снова пахнуло сыростью и овощами.

— Живой? — спросил я, хотя и так видел.

— Угу, — хрипло ответил Алексей.

Я присел рядом, потрогал лоб, шею. Проверил пульс на сонной артерии — ровный, слава Богу, без скачков.

— Жара нет, — сказал я. — Это хорошо. Сейчас чуть больно будет, — предупредил я. — Повязку сменим. Уже скоро тебя к фельдшеру будем переправлять, Андрей Павлович распорядился.

Старая повязка присохла крепко. Я смочил ее теплой водой, дал немного отойти. Аккуратно стал отдирать, следя, чтобы не разбередить шов. Рана пока выглядит не очень, но и не смертельно. Покраснение вокруг осталось, зато гноя меньше, запах не такой гадкий стал. Значит, организм с заразой бороться продолжает.

— Глубоко же тебя цепанули, — пробормотал я. — Но кишки целы, живот мягкий — это главное, Леха. Если бы внутри что-то прорвало, ты бы тут по стенкам метался. А так, глядишь, скоро за девками бегать начнешь.

Алексей дернул губами в подобии улыбки.

— А-а…

— Не ной, — фыркнул я. — Жить хочешь — терпи.

Обработал края самогоном, насквозь пропитал чистую тряпицу, наложил новую повязку. Стянул, но без фанатизма, чтобы кровь хоть немного могла гулять, лишнего не передавил.

— Дыши глубже, — сказал я. — Легкие должны работать.

Он сделал пару осторожных вдохов, поморщился.

— Молодец, — кивнул я. — Сейчас вот бульон попьешь и отдыхай до поры.

Я помог ему приподняться, подсунул под голову свернутый в валик полушубок, поднес кружку.

— Не спеши, — сказал я, — не отниму.

Он послушался. Половину кружки осилил, после глаза опять стали тяжелыми.

— До ночи дотерпишь? — спросил я.

— Дотерплю, — выдохнул Алексей.

Я поправил одеяло и поднялся наверх.

* * *

К вечеру телега, как и обещал Афанасьев, уже стояла под навесом — невзрачная, потертая. Таких по дорогам много. В ней слой сена, сверху пара мешков, похоже, шерстью набитых, сбоку висит старый, затертый кафтан.

Мы со Степаном переглянулись, когда окончательно стемнело.

— Пора, — сказал я.

— Пора так пора, — вздохнул он.

В погреб спустились вдвоем. Я еще раз проверил повязку, дыхание, пульс.

— Ну что, Лагутин, прогулочка нам предстоит, — сказал я. — Терпеть будешь?

— Куда я денусь, — слабо усмехнулся Алексей. — Лишь бы опять не стрельнули.

— Будешь хорошо себя вести — ограничимся телегой и редкими кочками, — сказал я.

Мы подняли его осторожно, насколько получалось. Когда тащили, Алексей пару раз прошипел сквозь зубы.

— Дыши, дыши, — тихо сказал я. — Носом вдох, ртом выдох. Не зажимайся.

Выбрались во двор. Сумерки уже сгустились, стало довольно прохладно. Не май месяц, чай. Но для нашего дела такая погода даже лучше. Благо постояльцы у Михалыча тихие были и в этот день не отсвечивали.

Мы с Михалычем разгребли сено и уложили Лагутина, я накрыл его одеялом, сверху присыпал сеном.

— Дышать есть чем? — спросил я, наклоняясь к его лицу.

— Есть, — прошептал он. — Только заснуть могу.

— Спи, конечно, только во сне не заори, а то конфуз может случиться.

— Хорошо, Гриша, — прохрипел Лагутин.

Я поправил сено вокруг, сверху для вида кинул старый мешок. Теперь, если не знать, что там человек лежит, ни за что не догадаешься.

— Ну как ты, Михалыч? — спросил я, когда мы возвращались в зал. — Не пожалел, что связался с нами?

— Поздно, Гриша, — отрезал он. Потом, помолчав, добавил: — Я человека по глазам вижу. Твой штабс-капитан… — он кивнул на горницу, где недавно сидел Афанасьев, — не из тех, кто людей на полымя за просто так бросает. Ну, а коли обманул — с него и спрос будет.

Он, кряхтя, присел на лавку, потер ладонями лицо.

— Я не тороплю, Григорий, — сказал он тише. — Объяснит он мне все когда-нибудь — ладно. Не объяснит — тоже. Лишь бы дело завершилось, да станице нашей оно не аукнулось. Ну а тебе я верю.

— Спаси Христос, Михалыч! — похлопал я его по плечу.

* * *

К ночи я начал готовиться к выходу. Черкеску убрал в сундук — не хватало еще, чтобы кто глазастый срисовал меня. Нужна была одежда попроще, чтобы лишний раз и внимания не обратили.

— Степан Михалыч, — спросил я. — У тебя не завалялось чего попроще? Из того, что и жалко не будет, если испачкаю али вовсе порву? Для дела надо.

— Есть одно, — задумчиво сказал он. — Помнишь, летом у меня возчики гуляли? Ты тогда тоже останавливался. Один из них напился крепко, так свой армяк старый у меня и забыл. Я его сперва на тряпки оставить хотел, да рука не поднялась — крепкий, зараза. Вот валяется до сих пор.

Принес. Серый, местами протертый, но не дырявый. Я влез в него, затянул пояс.

— Вот, — сказал я. — Совсем другой человек.

— В том-то и дело, — хмыкнул Степан. — На конюха или пастуха походишь.

Под одежду я привычно рассовал ножи, проверил пояс, на нем висел Лефоше. Кольт пока будет в сундуке. Сегодня главная задача — тихо провести телегу, а не воевать на улицах Пятигорска.

Поужинали на скорую руку. Я съел миску борща со сметанкой да пару ломтей хлеба, похрустел соленым огурцом. Особого аппетита не было, думы думал, но на пустой желудок ночью бегать — себе хуже.

Телега тем временем уже час как стояла под навесом, готовая. Лагутин там притих. Я пару раз подходил, прислушивался — дыхание слышно, легкое сопение. Дрыхнет, значит, и слава Богу.

Стемнело, только редкие звезды пробились между