Стальная сеть - Натан Темень

— Не опасны? — бизнесмен лоб утёр, пальцы подрагивают — переживает. — Что значит — не опасны? Да говорите же наконец, не тяните!

— Несчастный случай, погибли во внезапной перестрелке. Но я счёл нужным вам сообщить.

— Конечно, разумеется... — бормочет бизнесмен, а сам так выдохнул, будто с души огромный булыжник свалился. — Вы правильно сделали, Дмитрий Александрович, правильно сделали...

— Что же, — говорю, — я своё дело сделал. Теперь очередь за вами. Отпустите мою гобу и мы в расчёте.

— Конечно, конечно, — Алексеев халат оправил, плечами повёл, видно, полегчало ему. — Так вы уверены, Дмитрий Александрович, что свидетелей вовсе не осталось? Вы вроде бы упомянули о двух крысах? Или мне померещилось?

— Прямых свидетелей нет, — отвечаю. — Разве что есть человек, что мне адресок сообщил, где народовольцы собирались. Он может что-то знать. Но я им займусь. Это уже по моей части.

— Что за человечек?

— Да так, журналист один. Я его вместе с Елизаветой видел. Пройдоха, везде свой нос суёт. Знаете, наверное — статейки пишет в газеты.

Смотрю, бизнесмен Алексеев, что только что радовался, вдруг застыл на месте. Позеленел весь, на покойника стал похож. Добил я его своими новостями.

— Как это — знает? — спрашивает, а сам глазом дёргает.

— Он знаком с народовольцами, — говорю. — Да вы не беспокойтесь, я его мигом раскручу. Дайте только до Викентия Васильевича добраться... Как только он с меня обвинения снимет, сразу и разберусь.

— Подождите, подождите, Дмитрий Александрович, — Алексеев лоб потёр, так сильно, аж следы остались. — Викентия Васильевича нет в городе. Он сейчас губернию объезжает, с инспекцией. Проверяет, как дела у помещиков, что инородов приняли. Сейчас вы его не найдёте.

Так вот оно что! А я-то шефа найти не мог никак... Все руками разводили: нету, а где, не знаем... Конечно, губерния большая.

А бизнесмен говорит:

— Вы пока у меня обождите, пока всё не уляжется. Отдохните, пообедайте. А там уж решите, что дальше делать.

И то правда. До встречи с инкогнито из столицы, офицером Митюшей, время есть. В животе у меня от голода заурчало.

— Хорошо, — говорю, — пообедаю.

Алексеев в ладоши хлопнул.

— Ерошка, вели стол собрать. Да не в гостиной, а у меня в библиотеке. Живо!

***

Стол у бизнесмена отменный. Хороший стол. Простой обед по-быстрому называется. Горячий бульон с расстегаями, закуски всякие, пирожки, мясо разное, чай с вареньем из розовых лепестков, профитроли горкой...

Сам Алексеев не ел, только кофе отхлёбывал с коньяком. Профитролькой закусил, извинился — дела! — и ушёл.

Наелся я как следует, выпил чаю. Горячий чай, сладкий. Лимончиком пахнет, апельсинчиком... Хотя какие здесь лимоны? Тут меня и сморило, прямо над чашкой. Чуть со стула не свалился. Слуга мне дорогу до спальни указал. Помню только, как до койки добрёл и на мягкое одеяло шлёпнулся.

***

Снилось мне, что внутри меня большое поле, вроде футбольного. По полю бегает одинокий футболист. И катается по полю много футбольных мечей. Футболист из сил выбился уже, но мячей слишком много. Присмотрелся, вижу, что футболист этот — я сам. Остановился, стою, дыхалки уже не хватает. Хриплю, воздух глотаю.

С трибун шум послышался. Там мои болельщики сидят: гоблинка, попугай Микки, котик Талисман. Рядом папаша гоблинский сидит, с карандашом в окровавленной глазнице, тоже руками машет, переживает.

Гоблинка моя руки сложила рупором, кричит что-то. Нет, не слышно. Очень далеко, далеко, звук слабый. «Тебя не слышно...» — хочу сказать, но голоса нет. Тут гоблинка руки протянула через трибуны, через поле и мне по лицу — хлоп! Хлоп!

Дёрнулся я, открыл глаза. Лежу на кровати, весь в поту, горло дерёт, как от крика.

Надо кроватью гоблинка наклонилась, по щекам меня хлопает. Говорит:

— Дмитрий Александрович! Дмитрий Александрович! Очнитесь!

Я сел кое-как. Голова кругом идёт, в ушах — как будто ваты натолкали.

— Что? — сиплю. — Что случилось?

У гоблинки моей лицо встревоженное.

— Дмитрий Александрович, вставайте. Надо уходить. Скорее!

Глава 34

Ой, что-то мне нехорошо. Во рту привкус мерзкий, в глазах всё плывёт.

— Вот, выпейте, — гоблинка мне сунула чашку. — Плохо вам? Это от снотворного.

Отхлебнул я из чашки. Гадость какая-то, вроде горького чая.

— Пейте, пейте ещё, — гоба не отстаёт. — Иначе не подниметесь. Настой сонный крепкий, даже орга с ног валит.

Выпил я всю чашку, вроде полегчало. Смотрю, а гоблинка вся из себя красивая: платье хорошее, всё в кружевах, талия затянута, воротничок, пуговки... Прямо барышня из хорошей семьи.

— Что случилось? — спрашиваю. А сам с кровати кое-как встал, пошатнулся, но устоял. В голове немного проясняться стало. — Кто меня снотворным опоил?

— Я, — сказала гоблинка. — По распоряжению господина Алексеева.

Что? Бизнесмен Алексеев меня усыпить велел? Ну и гад... Не зря он меня уговаривал задержаться да пообедать. Но зачем? Я ведь ему на верность клятву давал?

— И ты согласилась? — говорю.

Сам ищу одежду свою. Оказывается, пока я спал, с меня всё сняли, одни подштанники оставили.

— Простите, Дмитрий Александрович. Мне пришлось. У меня зелье снотворное было сварено, в пузырьке хранилось. И от сонного дурмана тоже — на всякий случай. Мне господин Алексеев для этого комнату выделил, особую. Для зелий разных, для травок, для всего. Очень его мои занятия интересуют.

— Где он? — спрашиваю. Надо быс Алексеевым разобраться.

— Я ему и людям его зелья сонного в кофе добавила, — гоблинка встала, платье расправила. — Больше, чем вам. Они ещё часов пять спать будут. Как встанут, голова будет болеть.

Она смутилась, голову опустила, юбку теребит пальцами:

— Господин Алексеев ко мне доброту проявил, в подвал не загонял, в комнатах жить позволил. Про работу мою медсестрой спрашивал, сочувствие проявлял. Платья своей жены отдал, которые не нужны.

— Что же ты опоила его? — говорю, а сам вижу — нет моей одежды. Хоть в подштанниках иди.

— Когда вы с ним поговорили в прачечной, господин Алексеев слугам своим распоряжения дал. Велел взять у меня снотворное и в чай вам налить. Я слышала, у меня слух хороший... не как у людей. Так я сама вызвалась это сделать. Он поверил, он мне теперь доверяет. Я всё время говорила ему, что вы мне противны, что отец