С чем вы смешиваете свои краски? - Дмитрий Соловей

я отметил некую гулкость помещений. Нижние залы были пустые, никого ещё не было, а праздных зрителей наверняка разогнала охрана. Зато на втором этаже царил ажиотаж. Художники предвкушали небывалое событие и что-то громко обсуждали. Заметив знакомые лица, я их поприветствовал кивком головы и поспешил проверить свой триптих. Чуть поправил софит, чтобы не бликовали краски и в то же время хватало освещения. Решив, что большего сделать не могу, я остался топтаться рядом.

Потом откуда-то появилась Екатерина Алексеевна Фурцева. С Белютиным она обменялась рукопожатием, что-то сказала явно одобрительное. Я не услышал.

— Несильно высовывайся, — придержал меня дядя Вова и, понизив голос, продолжил: — Вон тот высокий, который ходит, улыбается и всех подбадривает, начальник личной охраны Хрущёва.

Ближе к девяти утра подошёл Алексей с сообщением, что члены правительства и сам Хрущёв раздеваются в гардеробе. Снизу послышались голоса и именитые гости отправились смотреть экспозицию.

— Я одним глазочком, одним ушком послушаю, — стал я канючить у дяди Вовы.

— Пионер на фоне партийных руководителей и первого секретаря ЦК ВЛКСМ будет смотреться неплохо, — встал на мою защиту Алексей, в очередной раз перевесив фотоаппарат.

Товарищ полковник не устоял. Подозреваю, что ему самому хотелось сунуть нос в эту всю закулисную правительственную кухню. Мы спустились со второго этажа и отправились в левый зал Манежа, где были представлены монументалисты и куда повели всю делегацию.

Группа сопровождения Хрущёва оказалась приличной. Я мог видеть только их спины, естественно, никого не узнал, разве что Фурцеву трудно было с кем-то спутать. Фотокорреспонденты клацали вспышками камер, чей-то голос вещал о картинах. Охрана в штатском нас хотела было притормозить, но удостоверение Владимира Петровича смело этот барьер. Наконец-то я увидел Хрущёва вживую и трепета от этого факта совсем не испытал.

— А вот так, Никита Сергеевич, советские художники изображают рабочих, — наконец услышал я голос секретаря Союза художников РСФСР Владимира Серова.

Хрущёв с товарищами никак не отреагировал и переместились к следующей картине. Серов удивительным образом оказался впереди и, подняв руку, сообщил:

— Вот так, Никита Сергеевич, наши советские художники изображают счастливых советских матерей.

Это они, оказывается, до «Материнства» Дейнеки добрались. Только почему такая подача и пояснение сюжета работ, как для младшей группы детского сада? Возле следующего полотна с рыбаками Хрущёв припомнил, что-то про уху и как его потчевали. Посмеялись. А дальше вся эта «правительственная тусовка» переместилась в залы с теми самыми экспрессионистами и прочим «неофициальным искусством». Хрущёв практически сразу стал заводиться.

— Что это такое? — гневно поинтересовался он.

— Это «Обнажённая» Фалька, — подсказал кто-то из свиты.

Хрущёв не расслышал, да и не знал, по всей видимости, кто такой Роберт Фальк, и разразился речью по поводу этой «голой Вальки», сравнивая данное творчество с западными художниками и завершил свой экспромт словами:

— У нас покамест такое творчество считается неприличным, у нас милиционер задержит.

Как-то мне стало обидно за «Вальку». На самом деле это довольно известная натурщица — Любовь Попеска. Она позировала Константину Коровину и Валентину Серову. Не тому Серову, что своими губешками шлёпает, придумывая, что ещё Хрущёву сказать, а тому Серову, у которого «Девочка с персиками».

«Обнажённая» — одна из немногих работ Фалька, которая мне нравилась. Фигура практически сложена из плоскостей. Цвета сочные и настолько яркие, что невольно удивляешься тому, как Фальку удалось гармонично объединить эти красные, жёлтые и оранжевые оттенки. Работа в большей степени напоминала этюд, когда художник широко и без прорисовки деталей обозначает основное. Эта самая этюдность картины меня и привлекала.

Возле работ Штеренберга Хрущёв снова притормозил и произнёс, уже не стесняясь и не пытаясь понять современное искусство:

— Мазня!

Кто-то из свиты поспешил заявить, что музеи платят деньги из кармана трудящихся. И даже стали перечислять, что вот за это полотно заплачено семь тысяч, за другое — шесть с половиной. Расценки озвучивались явно дореформенным деньгам, но никто оратора не поправил. Он же продолжал пояснять, что чем крупнее полотно, тем дороже, поскольку в стоимости учитывается не только художественная составляющая, но и квадратные метры. Наконец-то хоть кто-то внятно объяснил мне всю эту страсть к гигантомании и желание художников становиться монументалистами!

Слушая пояснения по ценам, не останавливаясь, Хрущёв двигался дальше и в очередной раз притормозил у картины Никонова «Геологи». Размер по длинной стороне больше двух метров. А само изображение без прорисовки деталей как раз попадало в категорию «мазня».

— Вот кто за это заплатил? Вот тот пусть и платит свои деньги, а я платить не буду, — заявил Хрущёв.

Приближённые поозирались, взгляд многих почему-то останавливался на Фурцевой. Та поправила пачку документов, зажатую под мышкой, и комментировать ничего не стала. Наконец кто-то сказал, что картина пока не куплена.

— Интересно, кто это заказывал? — не унимался Хрущёв. — Пусть кто заказывал, заплатит и добросовестно выполнит свои обязательства, а после пусть хоть повесит себе на шею. Картина должна вдохновлять человека, возвышать, вдохновлять на ратный и трудовой подвиг. А это что?

Подпевалы из окружения подобострастно загомонили. Слов я не разобрал по той причине, что дядя Вова решил, что хватит нам такое слушать и пора ретироваться на второй этаж.

— И что, мы с этой мазнёй пойдём в коммунизм? Говно! — услышал я последнюю фразу Хрущёва перед тем, как последовать за полковником.

Глава 16

(Большинство фраз Хрущёва взято из стенограмм).

На лестнице и площадке второго этажа волновались и радовались студийцы Белютина, он сам, Неизвестный, Янкилевский, Соостер и Соболев.

— Ты теперь убедился в моей правоте, что выставка на Таганке была необходима? — доказывал что-то Белютину Эрнст Неизвестный. — Я вас всех вытянул!

— Товарищи, пройдите в зал к своим картинам, — прервал их весёлое щебетание Владимир Петрович.

Сам он выглядел мрачнее тучи. Послушали и услышали мы много. М-да… А сейчас Серов скажет, что до этого Хрущёв видел вполне приличные произведения, поведёт смотреть советских авангардистов. И начнётся… Жаль ребят, они же словно дети малые ещё верят в «светлое будущее».

— Друзья! Поставьте в центре нашего зала кресло, мы посадим в него Никиту Сергеевича. Он будет слушать, а мы рассказывать, как и что