Вячеслав Дыкин - Гусариум (сборник)

Теперь вам, милостивые государи, сделалось понятно мое отношение к морякам с «Бешеного корыта». Коли бы не законы русского гостеприимства – я бы о них не беспокоился. Обменялись дюжиной слов, не пришлись друг другу по душе – адью, мусью, и точка. Но я через добросердечие свое принужден был теперь жить с ними под одной крышей, и это меня сильно угнетало. Бахтин сам чванился своим якобы особым положением в шхерном флоте и подчиненных тому обучил. А что за особое положение – выяснилось несколько дней спустя.

К тому времени канонерские лодки уже вовсю патрулировали вверх и вниз по Двине, отгоняя и самим своим видом, и пальбой вражеские разъезды. Однако сожжение форштадтов представлялось неминуемым. Фон Эссен распорядился вывезти из Рижской крепости все горючие вещества – смолу, деготь, скипидар. Всё это было отправлено на форштадты вместе с тысячей просмоленных веревочных венков.

После нескольких сомнительных тревог явилась наконец и та, коей придали значение. В крепость прискакал главный курляндский лесничий герр Ренне и привез известие, что неприятель переправляется через Двину в семи верстах выше Риги. Казалось бы, что такое семь верст? Отправить конный казачий дозор и убедиться в правильности сообщения – дело получаса, господа! Однако пробили общую тревогу, войска встали в ружье, артиллеристы расположились около своих орудий. Эссен же отправил в разведку не абы кого, а начальника своего штаба подполковника Тидемана со свитой! Отправление столь значительного лица – дело долгое, меж тем фон Моллер получил приказание послать к месту переправы канонерские лодки, сразу всю флотилию. Великая вещь паника, господа! Были бы французы умны – послали бы переправляться через Двину взвод инвалидов, который оттянул бы на себя всю рижскую пехоту, кавалерию и флот, а сами бы немедля установили батареи на левом берегу и начали методический обстрел города. Однако ж ни Макдональд, ни Граверт, ни помощник Граверта Йорк не сообразили, к счастью нашему, сколько велика была паника фон Эссена.

Моя рота охраны порта избегалась и взопрела, пока флотилия ушла вверх по течению. Лодки были пришвартованы на большом пространстве берега, моряки, соответственно, не все при них обретались, а надо было добавить боезапаса, ядер для фальконетов и бомб для единорогов. Наконец лодки пошли в неком мне непонятном порядке. Да и тот был нарушен – когда первые суда поравнялись с Павловым бастионом, вперед вырвалось и пошло очень ходко «Бешеное корыто». На носу у него торчал ствол полупудового единорога. Рядом с канониром стоял, щегольски опираясь о кортик, Бахтин, в белых своих панталонах – замечательная мишень для хорошего стрелка.

Я не знаю, где нелегкая носила старого болтуна фон Ренне и откуда он прислал столь скоро гонца к фон Эссену. Гонец оказался обычным местным крестьянином на низкорослом коньке и подтвердил – точно, неприятель форсирует Двину! Это было уже в семь часов вечера. Фон Эссен, не дождавшись Тидемана, приказал поджигать Московский и Петербуржский форштадты. Тидеман всё еще где-то пропадал – и пешком-то пройти семь верст вверх по течению да семь вниз можно весьма скоро, а он со свитой был на хороших конях, и одному богу ведомо, где злосчастный подполковник заплутал.

Послали полицейских и солдат предупреждать тех жителей форштадтов, что уже вернулись в дома свои. Народ потянулся обратно в крепость. Стало темнеть, вечер выдался душный, небо обложили тучи, следовало ожидать ночной грозы. Незадолго до полуночи на реке появились лодки и встали, растянувшись в цепь, от крайних домов Ластадии до порта. В полночь грянула пушка – это был сигнал поджигать форштадты.

Первым запылал Московский форштадт, за ним Петербуржский. И тут же обыкновенный перед грозой сильный ветер обратился в сущую бурю и понес клубы дыма и горящие щепки прямо на рижские бастионы и равелины. Стало светло, как днем, и жители, стоя на тридцатифутовых стенах, каждую минуту ожидали, что начнутся пожары и в самой Рижской крепости. А коли так – город беззащитен перед вражеским приступом.

О том, каковы в деле канонерские лодки, мы еще не знали.

Форштадты горели до утра, когда фон Эссен выслал пожарные команды и огонь был усмирен. Тут выяснилось много неприятностей – от переменившегося ветра загорелись и те кварталы Петербуржского предместья, которые к сожжению вовсе не были предназначены, и множество жителей пострадало. Кроме того, как на всякой войне, появились мародеры, которые нарочно поджигали дома, чтобы в суматохе поживиться ценным имуществом.

Я с Васькой прибыл домой на рассвете, от усталости валясь с ног. Дома я обнаружил гостей своих, ругавшихся отчаянно. Они всю ночь провели на реке, и лишь теперь фон Моллер часть экипажей отпустил для отдыха. Частично их злость объяснялась тем, что данный в начале войны зарок не позволял им напиться. Я же успел перехватить пару чарок – на том и держался.

– Мы ни черта не нашли, хотя поднялись не на семь, а по меньшей мере на двенадцать верст, – сказал Бахтин. – Я искал переведаться с неприятелем, но неприятель оставил нас с носом! Никто не форсировал реку, мы привезли весь боеприпас нетронутым. Проклятые немцы!

Нетрудно было догадаться, что он имел в виду фон Эссена с его штабом.

Я был зол не менее господ с «Бешеного корыта» и, возможно, искал, на ком бы свою злость сорвать. Для спора и ссоры годилось сейчас решительно всё.

– Ваш господин фон Моллер тоже, поди, не русский, – возразил я. – А у нас не сплошь немцы, командир порта – Шешуков…

– Шешуков?! Ну что такое контр-адмирал Шешуков? – спросил Бахтин, но как спросил! Товарищи его лишь руками горестно развели.

– Достойный офицер, георгиевский кавалер… – начал было я.

– Да он настоящего боя уже лет двадцать не видывал! – закричал Бахтин. – Разве что четыре года назад, как назначили его командовать корытами в Роченсальме, отбил атаку шведских корыт, за что и сподобился Анны первой степени! А вице-адмиралом его на следующий год сделали, дабы побаловать старика и способнее назначить командиром Рижского порта!

– Что бы стоило государю поставить тут вместо него Сенявина, – сказал Иванов, который, как всегда, был спокойнее прочих. – То-то бы с Сенявиным повоевали!

Я насторожился – фамилия сия чем-то была мне знакома.

– Вы, Бушуев, знавали Сенявина? – со внезапным энтузиазмом вдруг спросил меня Бахтин. – Дмитрия Николаевича? Должны были знать! Мы, идя из Лиссабона, чуть не на год застряли на портсмутском рейде, но оттуда взяли курс на Ригу! Сенявин! Вы умудрились, живя в Риге, не знать Сенявина?

Какой-то бес вселился в меня – я уже ни в чем не мог согласиться с моряками. Во всяком случае, с Бахтиным.

– Да вот как-то не довелось встретиться, – сказал я с самым равнодушным видом.

Очевидно, иной бес, родственник моему, вселился в Бахтина – капитан-лейтенант от меня отвернулся и всё дальнейшее было сказано юному штурману Ване Савельеву, как если бы я вообще покинул комнату.

– До Риги, Ванечка, мы дошли в сентябре тысяча восемьсот девятого. Чаяли славы и чинов, а чем не угодили государю – бог весть. Дмитрий Николаевич наш был отправлен в Ревельский порт командиром, а лучше бы в Рижский. Ведь как воевать рвался!

– Это ли для него должность? – возразил Никольский. – Для адмирала, который взял Санта-Мавру и Тенедос, одолел турок при Дарданеллах, турецкую эскадру у Афона разгромил? Эх, кабы не проклятый Тильзит…

Я прошу прощения, коли переврал ненароком имена, а многие и вовсе не запомнил. Будучи человеком сухопутным, я имею туманное представление о дальних морях. Да и видано ли где, чтобы гусар в турецкой географии разбирался? А насчет позорного Тильзитского мира я был совершенно с моряком согласен. Только вот вслух сказать об этом уже не мог.

– Да начхать на должность! – заорал Бахтин. – С началом войны он писал к государю, я доподлинно знаю, просился в действующую армию! А государь ехидные вопросы изволил задать: «Где? В каком роде службы? И каким образом?» Тогда Дмитрий Николаевич с достоинством отписал: «Буду служить таким точно образом, как служил я всегда и как обыкновенно служат верные и приверженные русские офицеры». Ну, ему и отвечали: коли так, служи на посту, тебе вверенном, сиди в своем Ревеле! Благо ты уже к нему привык!

– Как это привык? – возмутился Ванечка.

– Да он уже был там флотским начальником, как раз перед походом на Корфу. А про наш поход вы, Савельев, уже знаете довольно. Сенявинская эскадра – слава российского флота, Ванечка, а в самой-то России только мы про нее и помним…

Мы, гусары, к таким демаршам страх как чувствительны. Бахтин произносил свои рацеи, не глядя на меня, как будто я один был в ответе за то, что сухопутная Россия не помнит Сенявина. И я постановил себе, что не дурно было бы узнать, как зловредная фортуна сняла Бахтина с боевого корабля, фрегата или там корвета и пересадила на плоскодонное гребное корыто!