Маньчжурия. 1945 - Даниил Сергеевич Калинин

задания по уничтожению вервольфов я получил приказ явиться в бывшее саперное училище вермахта. Правда, теперь оно уже как два месяца занято нашими войсками, став штабом 5-й ударной армии. И именно здесь в ночь с восьмого на девятое мая генерал-фельдмаршал Кейтель, генерал-адмирал фон Фридебург и генерал-полковник Штумпф (те еще сволочи!) подписали Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Акт, положивший официальный конец Великой Отечественной войне в Европе… От нашего командования капитуляцию принял маршал Жуков, от союзников – маршал британских ВВС Теддер. В качестве свидетелей Акт подписали также американский генерал Спаатс и французский генерал Латр де Тассиньи (да-да, и французы тоже). Позже рассказывали, что Кейтель, подписывая капитуляцию, аж монокль уронил, увидев Тассиньи, и в недоумении спросил у Георгия Константиновича: «Что, эти тоже нас победили?».

Я улыбнулся своим мыслям.

Да, изумление Кейтеля понятно, но стоит признать, что среди французов тоже были свои герои и смельчаки. Один не сдавшийся де Голль, возглавивший сопротивление, чего стоит! А эскадрилья Нормандия-Неман, воевавшая на Восточном фронте? Хотя, конечно, в основной своей массе французы довольно легко покорились немцам, хоть и говорят, что в первые дни летней кампании сорокового они дрались крепко.

Ладно, пусть будут в числе победителей, нам не жалко. Особенно, когда наверняка знаешь, что лощеный немецкий фельдмаршал уже ждет справедливого суда! И суд этот будет не только справедлив, но и суров – воздастся нацистам за все, что эти сволочи творили на советской земле…

Настроение тут же испортилось. Вспомнились разоренные немцами деревни и хутора, от которых остались лишь черные, все в саже, печи да развалины городов… Аж зубы заскрипели!

– Здравия желаю, товарищ капитан!

От неожиданно раздавшегося справа оклика я непроизвольно дернулся, а рука сама собой легла на кобуру.

– Да ты меня еще пристрели, Василий, для полной радости, – развел руками майор с черным ромбом со скрещенными золотыми пушками выше локтя. С ним следовали трое таких же молодцев.

– Димка! – я с радостью обнял боевого товарища.

С этим двухметровым блондином с голубыми глазами (мечта геббельсовской пропаганды) мы познакомились при штурмах Кюстринского плацдарма. Это было сильно… Переправы на левый берег Одера под непрекращающимся огнем. Постоянные атаки с Горгаста, Альт-Тухебанда, Хатенова, Подельцига. Димка виртуозно жег немецкие панцеры из «зверобоев» БС-3 калибра 100 миллиметров! Да-да, «зверобои» это не только наши прославленные в боях с «тиграми» и «пантерами» самоходки СУ-152 и ИСУ-152, но и БС-3, хотя в войсках про них известно не столь и много… Но «кошек» Дима гасил на моих глазах, едва ли не на предельной дальности досягаемости – хваленые немецкие панцеры Т-5 и Т-6 не успевали даже выстрелить в сторону батареи! Потом, правда, уже мы выручили славных иптаповцев – тогда на батарею неожиданно вышли фальширмегеря, но, по счастливой случайности, моя группа оказалась рядом и встретила врага фланкирующим огнем… Ну а потом был Берлин.

– Ты как, разведка?! – хлопал меня по спине товарищ. – Так, вы идите, я догоню! – кивнул майор своим людям. Те, улыбаясь, козырнули, все понимая.

– Слышал про Эрастовича?

Улыбка сошла с лица майора.

– Кто ж не слышал.

– Ну вот, считай, поквитались за командира.

Товарищ молча кивнул и крепко сжал руку:

– Поклон тебе от всего сердца, Василий… Уж не в штаб ли на награждение собрался? Первый раз тебя в чистом вижу – в аккурат твой радист-сердцеед! Неужто, героя дадут? Или с Любовью Орловой познакомят? – снова улыбнулся истребитель танков.

– Да жди у моря погоды, – отмахнулся я. – Кто ж мне сирому да убогому такую честь-то окажет? А Орлова не в моем вкусе. Я больше по брюнеткам… Друг мой, даже не знаю, зачем иду. Приказ дан – приказ будет исполнен. Прибыть – значит прибыть.

Друг понимающе улыбнулся.

– Твоя-то гвардейская как?

4-я гвардейская истребительно-противотанковая артиллерийская Речицко-Радомская Краснознаменная орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого бригада пусть и была создана в середине войны, но успела овеять себя неувядаемой славой. Бойцы бригады прошли тяжелые бои на самых сложных участках фронта от Курска до Берлина.

– Жива родимая. Вот недавно второе Красное знамя повесили.

– Чего ж тебе-то не повесили? – хохотнул я.

– А у меня та же болезнь, что и у тебя. Далеко не всем в штабе нравятся самостоятельные и независимые командиры, берегущие жизни бойцов в ущерб скорости выполнения приказов. Так что представления легли под сукно, и всех наград – «Красная звезда», как у тебя, да «Отвага». Ну а что, синий мне к лицу! И на том спасибо, – широко улыбался майор. – Хотя и обещают еще награды…

– Да мне тоже обещают! – уже в голос расхохотался я. – Но лучше бы домой отпустили. Устал я, Дима.

– Вот уж правда-истина, Вася. Но покой нам только снится… Может, выпьем немного за встречу? У нас трофеи м-м-м… Закачаешься!

Майор улыбнулся еще шире, но я отрицательно мотнул головой:

– Да куда там! В штаб с запахом? Это уж слишком.

– Так не сейчас же. Как отделаешься. – Дима настроен решительно. – Вспомним дорожки боевые, за товарищей поднимем. У меня и коньячок французский припрятан для такого момента и консервированные сардины, и сыр с плесенью. Гадость, конечно, редкостная, но под коньяк как милая заходит! Да, буржуйство, но чуток побаловать себя можно, когда еще доведется попробовать?

– Ну, смотри. Зачем и насколько меня вызывают, не знаю. Может, лучше я сам к тебе заскочу?

– А давай, – легко согласился товарищ. – Я тут недалеко совсем расквартировался на Хохвальдштрассе. Домов там немного, узнаешь. И хозяйка у меня. Ба-а-а! Закачаешься… Короче, найдешь. С твоим-то немецким ты тут как рыба в воде! А мне пока в ту сторону. – Он показал прямо.

Майор изучал английский, потому как при маме, учительнице английского языка, вариантов у него было немного. Впрочем, эти знания, совершенно бесполезные на фронте, оказались весьма кстати при встрече с союзниками.

Я посмотрел на часы. 13:45.

– Тогда увидимся, Дмитрий, – я протянул ему руку.

Тот заключил меня в медвежьи объятья.

– Не соглашайся на штабную работу, Василий. Все они там… – он многозначительно покачал головой.

– Ни в коем случае. Если что – дам весточку, ударишь прямой наводкой в стену, через нее и утеку! – засмеялся я.

– Так и сделаю, – махнул рукой уходящий товарищ.

Настроение стремительно улучшилось, я весело козырнул приближающемуся патрулю.

– Ваши документы! – улыбнулся капитан с красной повязкой.

Я протянул бумаги. Порядок есть порядок.

Нужно обязательно наведаться к другу. Не так много их осталось к сорок пятому…

Вокруг зеленеют деревья, оставшийся после боев строительный мусор уже практически разобран, не говоря уже о телах погибших, подбитой технике и оружии. Наши бойцы помогают жителям Берлина в восстановлении города, который совсем недавно скалил клыки, а теперь распластался побитой собакой. Вот и со стен уже исчезла последняя мантра рейха, надпись: «Берлин останется немецким»…

Общее снабжение продовольствием налажено весьма неплохо – уверен, что куда лучше, чем в разграбленном нацистами советском тылу! На жителя Берлина в неделю выделяется до трех килограммов хлеба, пятьсот граммов мяса, почти полтора килограмма сахара, триста пятьдесят граммов натурального кофе, а также овощи и молочные продукты. В отличие от союзников у нас нет разделения по тяжести труда, продовольствием обеспечиваются самые разные категории берлинцев: рабочие, служащие, дети, деятели науки, медицины, культуры, врачи, учителя, больные и иждивенцы… Детям даже молоко выдается…

И, наоборот, из надежных источников я слышал, что дружелюбные «союзнички» получили приказ, согласно которому запрещается оказывать помощь голодным немцам, особенно продовольствием. Американским солдатам в оккупированной Германии приказано ни в коем случае не оставлять остатки еды жителям городов и деревень, а также немецкой домашней прислуге, где были расквартированы янки. Все остатки продовольствия должны быть уничтожены или приведены в несъедобное состояние! Вот она, философия капиталистического наказания… А немцев еще пугали коммунистами – мол, едят детей и стариков! Только вышло совсем иначе.

Я улыбнулся своим мыслям.

Благодаря Берзарину, царство ему небесное, Берлин ожил. Начали работу и Народный оперный театр, и симфонический оркестр филармонии. Открыл свои двери драматический театр… Очень радуют наших бойцов десятки кабаре и варьете, в отличие от командования, которое крайне критически относится к откровенности некоторых номеров. Понятное дело, что только благодаря изящным женским ножкам наши солдаты и идут на представления в тесные, прокуренные помещения!

Впрочем, скорее