Александр Трубников - Рыцарь Святого Гроба

– Предлагаю все обвинения, выдвинутые его светлостью господином бароном Бейрутским, рассмотреть по совокупности, – продолжил защитник. – Так как самым существенным из всего является обвинение в мятеже, с него, пожалуй, и начнем. Никто из присутствующих не будет возражать против того, что столкновение между рыцарем де Мерланом и его оруженосцем Жаком из Монтелье состоялось примерно на полпути от Черной Скалы до Белых Камней?

– Совершенно верно! – обрадованно подтвердил Мартин. – А как известно, все побережье до Белых Камней является владением господина барона…

– До каких пор я буду слушать эту чепуху? – взвился бальи Сидона, который, оказывается, тоже присутствовал в зале. – Во всех жалованных грамотах черным по белому прописано, что границы сидонских земель простираются вдоль берега до самой Черной Скалы, известной как место отличной рыбной ловли!

– Искони, еще со времен взятия Бейрута, известно, что границей Бейрутского баннерета являются Белые Камни! – рявкнул с другого конца зала барон. – Мы неоднократно подавали жалобы Его Святейшеству, дабы он рассудил этот многолетний спор.

Бейрутец и сидонец заговорили одновременно, председатель вжался в кресло и съежился, а по лицу обвинителя стало видно, что он откровенно жалеет о том, что ввязался в это дело.

– Очевидно, – обращаясь к председателю, сказал Ги, – к этому вопросу можно будет возвратиться только после того, как высокие нобили окончательно определят, где происходил поединок – на земле Бейрутского баннерета или Сидонской сеньории.

Что касается обмена любезностями, произошедшего между сиром рыцарем и его светлостью бароном в Бейруте, – мой подзащитный готов дать удовлетворение оскорбленной стороне любым приличествующим для рыцаря способом – с копьем на коне или же пешим порядком, с мечом и щитом, до первой крови. Так как шевалье де Мерлан не является вассалом сира барона, то, стало быть, вопрос о рыцарской чести не подлежит юрисдикции здешней судебной палаты…

При этих словах Жан Ибелин прекратил препираться с сидонцем и уставился на Ги ненавидящим взглядом.

Адвокат быстро перевел взгляд на председателя.

– Вот кому не позавидуешь, – пробормотал Робер, отслеживая его взгляд. – Наши головы, поди, оплачены еще неделю назад, а тут с судом такая вот незадача…

Барон что-то буркнул в сторону легиста, и тот помчался к нему, словно легавая, которой хозяин показал лакомство.

– Пока благородные господа советуются, – как ни в чем не бывало продолжил Ги, – я хотел бы рассмотреть обвинение в нападении на некоего жонглера. Кстати, он здесь?

– Я здесь! – выступил из толпы Рембо. Вид он изображал крайне несчастный, а в руках сжимал обломок многострадальной лютни. – Избит, ограблен, унижен и оскорблен, ваша милость, – обратился он к бальи, – а все вот эти двое. – Он указал обломком на Жака и Робера.

– Вот тут у меня имеется свидетельство пизанского консула в Акре, – более не обращая внимания на пострадавшего, произнес, также обращаясь к бальи, адвокат, – где говорится о хищении некоего векселя и указываются приметы жонглера Рембо как похитителя. Кстати, жонглер, откуда у вас этот штопаный надрез на новом платье?

– Мне испортил одежду этот вот разбойник! – Жонглер снова вытянул вперед обломанный гриф, указывая на Жака.

– А не ответите ли вы, что именно он оттуда вырезал? – на удивление вежливо осведомился Ги. – Уж не письмо ли, полученное вами от Анны, фрейлины ее светлости баронессы Бейрута, в котором говорится о том, как она вас куртуазно благодарит за чудесную ночь?

При этих словах лицо барона Ибелина начало багроветь.

– Ах ты, мерзкая тварь! – взревел барон, обращаясь к жонглеру. – Я тебя на службу принял, а ты, стало быть, в мой курятник засунул свой грязный… – Последние слова барона перекрыл громкий смех всей имперской половины зала.

– Так вы уверены, мэтр Рембо, что именно эти люди напали на вас в ночь после турнира? – ласково уточнил защитник. – Ночь была темная, могли и обознаться…

– Н-не увверен, – ответил жонглер, дрожа как осиновый лист, – я в тот вечер выпил преизрядно, мог и ошибиться. Уж, право, и не знаю, ваша милость…

– Ну вот, – сказал Ги, обращаясь к барону, – ваш свидетель и пострадавший сам отказывается от обвинения.

– Бог с ним, с обвинением, – пророкотал барон, – если подтвердятся твои слова, законник, то я его безо всякого суда лишу мужских атрибутов.

Смех в зале усилился. Суд медленно, но верно превращался в настоящий фарс. Бальи затравленно оглянулся по сторонам и, не встречая ни у кого поддержки, просительно воззрился на Витторию. Та что-то прошептала на ухо одному из своих слуг и повелительным жестом направила его к председателю. Тот выслушал сбивчивый шепот посланника, немного успокоился и провозгласил:

– Теперь рассмотрим обвинения, выдвинутые сеньором Пьетро по поводу турнира!

– Какого турнира? – искренне изумился Ги.

– Того турнира, который обвиняемые выиграли колдовством, – ответил бейрутский легист. Он успел вернуться на свое место и приосанился, по всей вероятности, считая позиции обвинения в этом вопросе несокрушимыми.

– Обращаюсь прежде всего к его милости архидьякону каноников Тира, – спокойно уточнил адвокат. – Известна ли здешним клирикам булла святейшего апостолика папы Григория Девятого о строжайшем запрещении рыцарских турниров?

При этих словах брови у бальи и обвинителя поползли на лоб, а у архидьякона грозно сошлись у переносицы.

– То есть вы хотите сказать, – продолжил Ги, не обращая особого внимания на мимику судейских, – что эту буллу нарушил и сеньор ди Россиано, близкий родственник Его Святейшества?

В зале повисла гробовая тишина. Местные сеньоры уже почувствовали крутой нрав папы Григория, а особенно его полномочного представителя, легата, и не без основания полагали, что за участие в запрещенном турнире их могут, заодно с Фридрихом, подвергнуть интердикту. На самого же сеньора ди Россиано было страшно смотреть. Он во мгновение ока растерял всю свою напыщенность и теперь стоял бледный как смерть, с дрожащей нижней губой, напоминая школяра, который поставил большую кляксу на уроке каллиграфии и теперь ожидает наказания розгами.

– Но я уверен, что на прямое нарушение подобного запрета власти города Тира пойти никак не могли, – неожиданно заявил адвокат. – Стало быть, это был и не турнир, а рождественский бугурт, то есть игрища на потеху благородным дамам, устроенные отдельными рыцарями в честь святого праздника?

– Бугурт, конечно, бугурт! – радостно отозвался бальи.

Архидьякон при этом одобрительно закивал, по залу пронесся вздох облегчения, а сеньор Пьетро удивленно захлопал глазами, словно не веря в чудесное избавление.

– А это означает, – продолжил Ги, – что сир Робер и сир Пьетро просто сражались в честном несмертельном поединке за честь прекрасной дамы. Вы согласны, сир Пьетро? Или же ваш двоюродный дед, который, кстати, и подарил вам коня, оружие и доспехи на совершеннолетие, обрадуется, узнав о том, что вы, благородный сир, приняли участие в рыцарском турнире? – «Рыцарский турнир» в устах акрского адвоката прозвучало как «ведьминский шабаш».

– Так оно и было, – испуганно пролепетал Пьетро ди Россиано.

– А если это был бугурт, то, стало быть, турнирный кутюм[15] к данному случаю никак неприменим, и о лишении рыцарского звания и титула турнирным судом не может быть и речи! – Последние слова адвокат произносил четко и размеренно, словно вбивая гвозди в несуществующий гроб.

Бальи вцепился в подлокотники кресла. Лицо его побагровело. Казалось, что председателя суда, с треском провалившего процесс, который виделся всем его устроителям совершенно беспроигрышным, сейчас хватит удар. К нему одновременно с противоположных сторон зала подскочили порученцы донны Корлеоне и барона Ибелина. Выслушав и того и другого, бальи почесал переносицу, поднял взгляд, в котором засветилась некоторая надежда, и во всеуслышание объявил:

– Остальные пункты обвинения, а также и заключительную речь Мартина Аквитанского, представителя пострадавшей стороны, суд намерен выслушать завтра. На сегодня, ввиду позднего времени, слушание дела прекращается.

– У защиты нет возражений, ваша милость, – прострекотал адвокат и обернулся к Жаку с Робером, на лицах у которых застыло одинаковое выражение неподдельного восхищения, какое бывает обычно у детей, на глазах у которых фокусник извлекает голубя из пустого колпака.

По настоянию неугомонного защитника бальи отдал распоряжение не возвращать Жака и Робера в темницу короля Конрада, а оставить на ночь в камере, предназначенной для заключения знати и содержания богатых пленников. Помещение располагалось на первом этаже дворца, и о том, что они находятся под стражей, здесь напоминали только кованые решетки на окне да мощные двери, лишенные внутренних запоров.