Пресвитерианцы. Четвертый берег - Василий Кленин

пьешь, бригадир О, — осторожно заметил Кошон. — Раньше так не было.

Конечно, печатник прямо не упрекал, но и между строк это читалось очень легко.

— Потому что вино хоть как-то помогает не замерзнуть в вашей холодной стране! — огрызнулся Гванук.

— Холодной? — изумился Пьер Кошон. — Ты чего? Хвала Господу, нынче невероятно теплая осень на улице! Я помню, по малолетству было так, что в эту пору уже снег шел! И так не один год. А ныне такой теплый сентябрь удался — на диво просто! Хоть, в одной шемизе ходи!

— Это, потому что вы холодные люди, — буркнул Гванук. — И ты, и… Вы все холодные, — запрокинул кружку, допивая последнее. — А мы жаркие.

Он пристально смотрел на газету. На благостный лик Орлеанской Девы… во всём непохожий на настоящую Жанну д’Арк. Во всем, кроме одного: на нее смотрел влюбленный художник. И это чувство легко заметить. Легко поверить в него.

— Знаешь, Пьер… (печатник резво вскинулся и слегка удивленно посмотрел на собутыльника) Я прошел через много битв. В таких удивительных странах, что тебе и не снились. Я был простым солдатом… Да чего лукавить, поначалу меня и солдатом нельзя было назвать! Потом стал командиром. Нередко я сам вел войны: на Мадагаскаре или в черной Африке. И все прошлые годы — спасибо нашему мудрому генералу — в основном, это были победы. Хотя, бывали и поражения…

Гванук сунул нос в кружку — она была до омерзения пуста. Кошон открыл было рот, но бригадир поднял руку, пресекая попытку.

— Да, и нас иногда били. И меня. Я терял людей: верных и близких людей… Тысяча христианских чертей, я слишком привык за эти годы терять людей! Привык. Я уже и многие лица не помню.

Он несколько раз обличающе ткнул пальцем в газету.

— Так вот: то, что случилось у Скалы-Кита… Такого никогда не было. Даже близко! Чтобы я вел в бой почти всю нашу Армию! И чтобы эта Армия оказалась на грани уничтожения. Нет, не так. Я видел и верил, что Армия погибает. Медленно и неотвратимо. Полчаса, не меньше, шло это умирание. Ты понимаешь, Пьер, что это значит? Откуда тебе! Величайшая Армия в этом мире, которая создавалась на твоих глазах, к созданию которой ты сам приложил немало сил, с которой связана вся твоя жизнь… И вот эта Армия прямо сейчас умирает! И ты — как командующий — в этом виноват! Ты! Виноват! И ничего не можешь сделать!.. Если бы мне сказали об этом заранее — я бы, не раздумывая, сам себе всадил кинжал в сердце. Только бы не допустить этого.

Нет, всё-таки вино необходимо. Гванук застучал кружкой по столу, требуя местного французского пойла. Когда, наконец, искомое принесли, он сразу залил в себя почти половину.

— Это был ужас. Стоять, видеть, понимать — быть совершенно бессильным… А знаешь, Пьер, что я в этот момент чувствовал? — печатник растерянно молчал, глупо хлопая ресницами. — Ну да, конечно, не знаешь.

Гванук собрался с духом и решительно выпалил.

— Я был счастлив! Слышишь, я бы на вершине счастья! Глядя, как гибнет моя Армия… Армия моего генерала Ли, я был рад от одной только мысли: я успел! Я успел добраться до Нее, прежде, чем Ей причинили вред. Всё вокруг рушится, всё гибнет — но я закрыл Её своей грудью, Она мягко трогает меня за плечо — и ни одна тварь не сможет причинить Ей боль. По крайней мере, пока меч держится в моей руке. До Неё доберутся, только перешагнув через меня… А там-то уже всё едино…

Тяжесть признания горячей волной обдала юношу. Он снова жадно присосался к кружке.

— Что это за женщина? Почему она такая? — быстро, сбивчиво заговорил Гванук. — Некрасивая. Грубая. Мужиковатая. Почему так приятно слушать ее? И так хочется с ней соглашаться. Поймал ее взгляд — и тепло на душе. А когда она рядом… Когда кладёт руку на плечо… Сквозь металл же прожигает!.. Признаю, я давненько не был с женщиной в постели. Здесь, в Иле, службы почти нет никакой — всё идёт своим чередом. Нашел я парочку — доступных и податливых. И вдруг понял: я не хочу быть с женщиной. Я с Ней хочу быть! В самом широком смысле… Девки те, в общем, не справились. Разозлился я было. Но, знаешь, даже руку на них не поднял. Внезапно понял: не в них дело вовсе, а во мне. Просто махнул рукой — идите, мол. Даже по золотому им дал. И всё! Сижу, жду — когда вернется Она с переговоров с королем.

Гванук опустил взгляд.

— Не живу. Жду. Жду Её, чтобы снова начать жить. Это выходит: живу только, когда Она рядом. Больно. Унизительно. Сладко.

Он с надеждой заглянул в кружку — пусто. Обидно. Значит, опять будет холодно.

Потрясенный Пьер Кошон еще какое-то время робко молчал, но, убедившись, что его собутыльник окончательно закончил свою странную речь, решился.

— Бригадир О… Ваша Светлость… Вы… Ты… Я хочу сказать, что я совершенно ничего не понял. Ты говорил на каком-то совершенно незнакомом языке.

Гванук поднял голову, вскинул брови, а потом пьяно улыбнулся.

— Да неужели? — перешел он, наконец, с чосонского на французский.

Глава 16

Кардак нерешительно и слегка нервно топтался у порога. Зачем-то снял шляпу с головы и заозирался, не зная куда ее деть. В одной руке шляпа, другая прижимает к боку толстую папку — комичное зрелище.

— Ну, проходи уже! — нетерпеливо махнул головой Наполеон, приглашая главного экономиста к столу. — Не тяни время — еще куча дел!

— Нет! — растерянность резко ушла в сторону, Кардак нахмурился и заговорил решительно, хлопнув папкой о столешницу. — Сиятельный, я специально просил о встрече один на один, я ждал три дня. И я рассчитываю на долгий разговор.

Наполеон с удивлением посмотрел на своего хозяйственника. Он привык относиться к нему, как к крепкой и надежной рабочей лошади. Задал корму, поставил задачу — и сиди, жди отчета. А теперь «лошадь» стоит перед ним и смотрит исподлобья с высоты своего не такого уж и великого роста, скрестив руки на груди.

— Ну… садись.

Они опустились в старые кресла из неизвестного в этих землях ротанга.

— Что скажешь, Кардак?

— Сиятельный… Мы разорены.

Вот это да! Наполеон нервно поелозил