Последний довод Маранцано - Наиль Эдуардович Выборнов
Ну а в-третьих, это было просто приятно. Показать этому выскочке его место и забрать свое.
Если Лучано промолчит — это будет означать одно из двух. Либо он готовится к чему-то, либо понял, что сопротивляться бесполезно, и принял новый порядок. В первом случае он умрет. Во втором тоже умрет, но чуть позже.
Галлы сопротивлялись годами, а в итоге пришли с опущенными головами. Не потому что их сломили силой, а потому что даже они поняли, что сопротивление стоит дороже, чем подчинение.
Вот и Лучано был для Маранцано галлом, несмотря на то, что он сицилиец. И для него все кончится так же. А потом останется забрать весь Нью-Йорк себе.
Маранцано отложил бокал и раскрыл книгу, взял карандаш, чтобы отметить особо важные места, запомнить их лучше. Он не чувствовал усталости, он чувствовал удовлетворение. Ведь вещи наконец-то стали вставать на свои места.
Глава 14
В прихожей зазвонил телефон. Я открыл глаза, посмотрел на будильник, который стоял на тумбе у кровати, и увидел, что время всего половина пятого утра. Звонки в такое время никогда не предвещают ничего хорошего, это и так понятно.
А ведь неделя прошла тихо. Я ждал от Маранцано чего угодно — нового звонка, новых требований, еще какого-нибудь жеста. Но ничего не было, он взял деньги и молчал. И мне оставалось только гадать, доволен ли он результатом, или просто готовит что-то еще.
Эту неделю я занимался делами. Встречался с Лански, обсуждал, куда мы вложим деньги, которые освободились после того, как не удалось купить фабрики. Мы с Гэй съездили в «Коттон-клуб», она отдыхала среди бомонда, а я встретился с Мэдденом, и мы обсудили следующий турнир. Я намекнул ему на то, что может начаться война, и что мне могут понадобиться крутые ирландские парни. Он заверил меня в том, что поможет.
Такой же разговор у меня был с Бампи, которого в тот день тоже впустили в клуб. И с ним мы тоже договорились.
В остальном же я занимался обыкновенной работой: сидел в социальном клубе, принимал людей, слушал отчеты. Собрал дань.
Гэй записала пробные песни для второй пластинки, так что дома ее практически не было. Она приходила домой возбужденная, рассказывала про студию, про музыкантов, про то, как одного из контрабасистов выгнали из-за того, что он играл не в том темпе. Я слушал, думал о своем, но старался не показывать этого, чтобы не обидеть ее.
Я поднялся и, не включая свет, вышел в прихожую и снял трубку.
— Слушаю, — сказал я.
— Чарли, — это был Скьяво. Голос звучал напряженно, но ровно — Тони не привык паниковать. Он, как ни крути, был настоящим бандитом, даже не чета мне. — Прости, что в такое время.
Вежливый, однако. Но все равно позвонил, утра не дождался. Значит, в действительности что-то случилось, и я уже догадался что. Потому что это была еще одна из точек соприкосновений с Семьей Маранцано. Но нужно было выслушать своего капо.
— Говори, — сказал я.
— Этой ночью люди Маранцано забрали все наши точки в Южном Бруклине, — сказал он. — Все, Чарли.
— Как это было? — спросил я.
— Пришли люди Маранцано, один из его капо — Фиоре, с командой. Прошлись по всем точкам, убрали охрану, поставили своих людей. Забрали деньги. Чарли, это война.
— Потери есть? — спросил я, проигнорировав его последние слова.
— Трое в больнице, один серьезно — его порезали. Но они сами же его в больницу и отвезли. Все живы.
— А трупы?
— Нет, — ответил он.
Маранцано поступил предсказуемо, и если честно, именно этого я от него и ждал. Но думал, что это случится позже, и он даст мне больше времени. Но нет, он решил действовать сразу.
Похоже, что недооценил его манию величия, о которой все так упрямо твердили. Сперва он забрал у меня фабрики, перекупил их, чем перекрыл доступ в швейный профсоюз. Потом потребовал долю, слишком большую. А теперь вот решил отобрать точки, которые считал своими.
Это плохо. Для него большей частью, потому что таким образом он развязал мне руки. Если честно, я ожидал, что он будет умнее. Но действовать напрямую и убить его я не мог. Что мне теперь, его офис на Парк-авеню штурмовать? Представляю, какую бучу поднимут газетчики, они ведь за эти четыре месяца так и не успокоились, тем более что периодические вспышки в Гарлеме не давали им покоя. Там-то все закончилось далеко не сразу.
— Реджинелли знает? — спросил я.
— Ему уже позвонили, — сказал Тони. — Он хочет собрать людей и забрать все обратно. И я, если честно, с ним согласен. Эти точки приносили нам очень много денег, Чарли.
— Нет, — твердо отрезал я. — Сидите на месте. Никаких ответных действий без меня, ждите.
— Чарли, но он ведь зарвался. Он откровенно говоря зарвался. Мы не можем оставить это без ответа, иначе каждый в этом городе поймет, что может ограбить нас.
— Нет, — повторил я. — Нужно узнать детали. Без ответа ничего не останется, я вам это обещаю, но действовать надо с умом. И развязывать бойни не надо. Ждите.
Он глубоко вздохнул, после чего проговорил:
— Хорошо, Чарли. Мы ждем.
Я ждал еще чего-нибудь: поучения о том, что босс должен быть сильным, может быть слов о том, что Массерия этого так не оставил бы. Не знаю, Тони мог мне много чего сказать, но я в действительности не собирался лезть в войну, очертя голову.
Нам не нужно класть кучу отличных парней для того, чтобы добраться до Маранцано. Достаточно будет убрать его, Бонанно и, как теперь выяснилось, Фиоре. Дальше все будет гораздо проще, найду с кем договориться.
Это позже, позже.
Я положил трубку и немного постоял у телефона. Повернулся и увидел, как из-под двери спальни пробивается тонкая полоска света — Гэй проснулась, включила лампу, но не выходила. Она поняла, что я в ярости.
А оно в действительности так и было, пусть я и успешно гасил эти эмоции, но вот тело горячего итальянца Лучано работало по-своему.
Весь Южный Бруклин, мать его, больше полудесятка точек. Тех самых,
