Оттепель - Роман Смирнов
— Виктор Алексеевич.
— Да.
— Снимок документирует полностью. Подпишите расшифровку, отправляйте Василевскому. И ещё. Если девятнадцатая танковая — на сорока километрах от Бобра, то время её подхода к фронту в случае прорыва — не сутки, а двенадцать часов. У нас на замыкание тридцать шесть часов с момента переправы. Двенадцать против тридцати шести. Запас в двадцать четыре часа. Это больше, чем я думал утром, и меньше, чем я хотел бы видеть.
— Согласен.
— Уходите. Документ на отправку — к шестнадцати ноль-ноль.
Стариков ушёл.
Рокоссовский остался один. Сел за стол. Перед ним лежал снимок и сводная карта. Он смотрел на них минут пять, не двигаясь, и в эти пять минут шла работа, которой нельзя помогать словами: счёт времени, счёт расстояния, счёт того, что может пойти не так. Двенадцать часов запаса. Через двенадцать часов после начала переправы Pz IV длинноствольные с девятнадцатой танковой подойдут к замыкающимся клещам. Если за двенадцать часов клещи сомкнулись и закрепились, бой продолжается на оборонительных позициях окружившего, не на наступательных. Если нет — бой идёт во встречном порядке, и в этом встречном порядке у Pz IV длинноствольной преимущество перед Т-34 на дистанции свыше восьмисот метров. Это значит, что артиллерийская группа, прикрывающая фланги клещей, должна быть в готовности к двенадцатому часу с момента переправы, не к восемнадцатому. Это значит, что план перестановки гаубичных дивизионов нужно сжать на шесть часов. Это значит, что сапёры должны отстать от пехоты не на сутки, как в плане, а на шестнадцать часов. Это значит — много вещей.
В шестнадцать ноль-ноль Рокоссовский снял трубку ВЧ. Соединили с Москвой через пятнадцать секунд.
— Александр Михайлович.
— Слушаю, Константин Константинович.
— По девятнадцатой танковой подтвердилось. Бобр, восемь машин в эшелоне на пятнадцатое-шестнадцатое июня. Pz IV длинноствольные. Подпись разведотдела отправлена вам с курьером, будет к девятнадцати.
— Принял.
— Время подхода к нашему участку — двенадцать часов с момента, когда Гальдер отдаст приказ. Меньше, чем мы считали в мае.
— Двенадцать.
Василевский на той стороне помолчал. Рокоссовский слышал его дыхание. Не шум помех — именно дыхание, ровное, профессиональное, такое, какое бывает у человека, который слушает доклад и одновременно прокручивает в голове все цифры, относящиеся к этому докладу.
— Константин Константинович. Какова ваша оценка по операции в целом.
— Операция в работе. Запас по времени уменьшился, но остался. Корректируется план перестановки артиллерии и сроки сапёрных работ. В пределах сегодняшнего дня будут поправки в плановой документации, к двадцати четырём ноль-ноль вышлю.
— Хорошо. Что-нибудь ещё.
— Нет. Я просто доложил.
— Принято. По тихоокеанскому докладу. Японский флот в первой декаде июня оперативные коды сменил полностью. Удара по Мидуэю не было — японцы развернулись примерно за сутки до сближения и ушли западнее. К нашему фронту это отношения не имеет, но передаю как факт.
— Связь с Беком?
— Главразведуправление допускает.
— Принято. До связи.
Рокоссовский положил трубку.
Сидел минуту. Не двигался.
Потом встал. Подошёл к большой оперативной карте, висевшей на стене за рабочим столом. Карта изображала весь участок от Великих Лук до Могилёва, и на ней синими прямоугольниками были обозначены немецкие дивизии, красными — свои, чёрными карандашными стрелками — направления планируемых ударов. На участке южнее Орши, где находился выступ, две красные стрелки сходились в точке за линией немецкой обороны, и точка эта была обведена кружком, и в кружке стояла цифра — тридцать шесть. Тридцать шестой час с момента переправы.
Рокоссовский взял карандаш. Перечеркнул цифру тридцать шесть. Над ней написал: тридцать.
Тридцать часов вместо тридцати шести. Шесть часов сжатия. Шесть часов, в которые сапёры должны отработать быстрее, артиллерия — переехать раньше, пехота — закрепиться плотнее. Шесть часов, в которые тысячи людей будут делать свою работу с той же точностью, что и раньше, но с большей скоростью, и в этой большей скорости у них будет больше шансов погибнуть, и в этих шансах — арифметика, к которой Рокоссовский в марте, на совещании у Сталина, относился как к холодной игре геометрии и времени, а сейчас относился иначе.
Он положил карандаш.
В кабинете было тихо. Часы на стене показывали четыре часа двадцать минут пополудни. За окном Дорогобуж жил своей нешумной полусонной городской жизнью: где-то ехала телега, где-то лаяла собака, где-то ритмично стучал молоток по железу — слесарь чинил что-то во дворе соседнего здания. Воздух был тёплый, июньский, с запахом пыли с гравийной дорожки и с запахом смолы из рамы окна, рассохшейся за лето.
Рокоссовский посмотрел на карту. Подумал о Шапошникове.
Шапошников умер двадцать восьмого апреля, через четыре недели после того совещания, на котором Рокоссовский докладывал свой план. Он не знал, какое мнение Шапошников высказал в Сталинском кабинете о его плане после того, как Конев, Рокоссовский и Кирпонос вышли. Сталин ему этого не говорил. Но он знал, что Шапошников ещё в тридцатых, в Академии Генштаба, на лекциях, говорил о том, что война есть прежде всего работа со временем, а не с пространством, и что генерал, не умеющий считать часы и сутки, не должен командовать соединением. Эту мысль Рокоссовский запомнил в тридцать пятом году, и помнил до сегодня, и сегодня, перечеркнув карандашом цифру тридцать шесть и написав сверху тридцать, он эту мысль исполнял.
Он посмотрел на часы. Шапошников уже два месяца как лежал в Кремлёвской стене, и его места в кабинете на Грановского теперь занимал Василевский, и Василевский этот разговор по ВЧ уже принял, и через четыре часа курьер привезёт ему расшифровку аэрофотосъёмки, и Василевский, получив её, доложит Сталину, и Сталин в эту ночь не уснёт раньше двух, потому что цифра «двенадцать часов вместо двадцати четырёх» — это та цифра, после которой план либо сжимается, либо отменяется, и Сталин не отменит, и значит, сожмёт, и это сжатие пройдёт через Василевского, через Рокоссовского, через всех командиров корпусов и дивизий, через каждый артиллерийский полк, через каждую сапёрную роту — до последнего рядового на исходной позиции.
Шапошников, может быть, сказал бы на это что-то, чего не сказал бы Василевский. Шапошников думал длинными формулами и любил завершённую мысль. Василевский
