Пробуждение - Роман Смирнов
— Это не доказательства, — сказал он, откладывая листы. — Это обычная рабочая документация.
— Товарищ Сталин, следствие установило…
— Следствие установило то, что хотело установить. Как обычно.
Ежов замолчал. На скулах заходили желваки.
— Николай Иванович, — Сергей откинулся в кресле. — Мы говорили об этом на Пленуме. Я говорил — лично, при всём ЦК. Ты что, не слышал?
— Слышал, товарищ Сталин.
— Тогда почему повторяется одно и то же? Липовые обвинения, выбитые показания, массовые аресты?
— Товарищ Сталин, враги…
— Враги — да. Но не все, кого ты хватаешь. Вот этот список, — Сергей ткнул пальцем в бумагу. — Двадцать три человека. Директора, инженеры, специалисты. Если их арестовать — производство танков упадёт на треть. Ты это понимаешь?
— Понимаю, товарищ Сталин. Но безопасность важнее…
— Безопасность? — Сергей повысил голос. — Какая безопасность, если армия останется без танков? Какая безопасность, если заводы встанут? Ты воевать собрался — голыми руками?
Ежов молчал.
— Список — отклоняю, — сказал Сергей. — Весь. Продолжай следствие, собирай реальные доказательства. Когда будут — приходи. А пока — не трогать.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. Я хочу видеть материалы по каждому делу, которое ты собираешься возбудить против руководителей. До ареста, не после. Это понятно?
— Понятно, товарищ Сталин.
— Свободен.
Ежов встал, взял папку. У двери обернулся:
— Товарищ Сталин, разрешите вопрос?
— Давай.
— Вы… вы мне не доверяете?
Сергей посмотрел на него — долго, внимательно.
— Я доверяю фактам, Николай Иванович. Принеси мне факты — и поговорим.
Ежов вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
Сергей сидел, глядя на закрытую дверь. Двадцать три человека. Двадцать три жизни — пока.
Надолго ли?
Третьего марта — звонок от Серго.
— Коба, ты отклонил список?
— Отклонил.
— Ежов в ярости. Мне звонили из его окружения — предупредили.
— Предупредили о чём?
— Что он будет искать другие пути. Что не отступится.
— Пусть ищет. Пока я здесь — он делает, что я говорю.
Пауза.
— Коба… ты уверен?
— В чём?
— Что сможешь его контролировать. Он… он как цепной пёс. Почуял кровь — не остановится.
— Остановлю. Или — найду другого пса.
— Другого?
— Берия. Знаешь такого?
— Знаю. Он… он не лучше Ежова.
— Может быть. Но он — умнее. А умного легче контролировать.
Серго помолчал.
— Ты думаешь о замене?
— Думаю. Пока — только думаю. Но если Ежов не успокоится…
— Ясно.
— Работай, Серго. И не бойся. Я слежу.
— Слежу… — Серго усмехнулся. — Хорошее слово. Раньше от него мурашки были. А теперь — почти успокаивает.
— Времена меняются.
— Меняются. Или — мы меняемся.
Гудки в трубке. Сергей потёр переносицу.
Времена меняются. Или — мы меняемся.
А если — и то, и другое?
К середине марта сложилась новая рутина.
Каждое утро — списки от Ежова. Кандидаты на арест, материалы следствия, обоснования. Сергей читал, проверял, отсеивал.
Примерно треть — отклонял сразу. Очевидная фабрикация, липовые обвинения.
Ещё треть — откладывал «на доработку». Требовал дополнительных доказательств, перепроверки показаний.
Оставшуюся треть — санкционировал. С тяжёлым сердцем, но санкционировал. Среди них попадались и настоящие враги — шпионы, диверсанты, убеждённые троцкисты. Не все обвинения были ложными.
Это было самое трудное — отделять зёрна от плевел. Понимать, кто действительно опасен, а кто — просто попал под раздачу.
Иногда он ошибался. Санкционировал арест невиновного, пропускал виновного. Система была слишком громоздкой, информация — слишком ненадёжной.
Но даже с ошибками — это было лучше, чем раньше. Лучше, чем слепые массовые репрессии.
Пятнадцатого марта — неожиданный визит.
Поскрёбышев доложил:
— Товарищ Сталин, к вам товарищ Берия. Без записи. Говорит — срочное дело.
Берия. Сергей не вызывал его, не ждал. Что ему нужно?
— Пусть войдёт.
Лаврентий Павлович Берия вошёл мягкой, кошачьей походкой. Невысокий, полноватый, в пенсне. Лицо — приветливое, почти добродушное. Глаза — холодные, умные, опасные.
— Товарищ Сталин, — он чуть поклонился. — Простите за визит без предупреждения. Дело не терпит отлагательства.
— Садись. Рассказывай.
Берия сел, достал из портфеля папку.
— Это касается товарища Ежова, товарищ Сталин. И методов его работы.
Сергей насторожился. Берия — против Ежова? Интересно.
— Продолжай.
— Я получил информацию из надёжных источников. Ежов… — Берия замялся. — Ежов фабрикует дела не только против «врагов народа». Он собирает материалы на членов Политбюро.
— На кого именно?
— На многих, товарищ Сталин. На товарища Молотова, на товарища Ворошилова, на товарища Орджоникидзе. И… — Берия посмотрел ему в глаза. — И на вас.
Сергей не показал удивления — хотя внутри всё сжалось.
— На меня?
— Да, товарищ Сталин. Собирает показания, ищет «связи с троцкистами». Пока — осторожно, через третьи руки. Но процесс идёт.
Сергей молчал, обдумывая. Берия — надёжный источник? Или — провокатор, который хочет стравить его с Ежовым?
— Откуда информация?
— Мои люди в центральном аппарате НКВД, товарищ Сталин. Преданные товарищи, которые видят, что происходит, и… обеспокоены.
— Обеспокоены чем?
— Тем, что Ежов зарвался. Что он уже не контролирует себя. Что его методы… — Берия подбирал слова. — Его методы вредят партии и государству.
Берия играл свою игру, это было очевидно. Он хотел место Ежова — и использовал любую возможность, чтобы подставить конкурента.
Но это не значило, что он врал. Информация могла быть правдой — даже если мотивы были корыстными.
— Что ты предлагаешь? — спросил Сергей.
— Проверку, товарищ Сталин. Независимую проверку деятельности НКВД. Я мог бы… помочь.
— Помочь — как?
— Провести аудит. Изучить дела, методы, результаты. Выявить перегибы и… ответственных за них.
Ловушка? Или — возможность?
Сергей думал быстро. Берия — опасен. Не менее опасен, чем Ежов. Может быть — более. Он умнее, хитрее, терпеливее.
Но сейчас — он нужен. Как противовес Ежову. Как инструмент контроля.
— Хорошо, — сказал Сергей. — Проведи проверку. Неофициально, без огласки. Доложишь лично мне.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И, Лаврентий Павлович…
— Да?
— Это — не карт-бланш. Ты проверяешь Ежова — но я проверяю тебя. Помни это.
Берия чуть улыбнулся:
— Понимаю, товарищ Сталин. Полностью понимаю.
Он ушёл.
Игра становилась сложнее. Теперь у него было два
