Алекс Гарридо - Любимая игрушка судьбы

— Ты слышишь меня. Ты слышишь. Скажи хоть слово.

Акамие еще сильнее сжал зубы.

Царь встал с колен, отошел к двери, крикнул в нее: «Ко мне!»

И велел перенести Акамие обратно в его покои, и привести к нему не того лекаря, который обычно пользовал обитателей ночной половины, а позвать Эрдани, попечению которого повелитель Хайра отныне поручает здоровье и благополучие своего любимого.

А сам ушел, и шел до самого дворца, глядя под ноги, не подымая головы.

Но только вошел во дворец, как кинулся к нему главный евнух, и, раньше чем царь успел убить его, прокричал в ужасе, что царевна Атхафанама исчезла, и ее нет нигде.

Тогда царь понял, кто ходил под покрывалом к пленному Аттанцу, и разорвал на себе одежды и сказал:

— Вот день, ради которого стоило бы не родиться на свет.

К полудню в яму за городской стеной были брошены тела евнуха, зарезанного царем, казненных стражников и палачей, предварительно ослепленных за то, что видели лик Жемчужной Радости повелителя Хайра.

С мертвецами бы выбросить и тяжкие заботы…

Но нет, дорогое сердцу и добытое трудом уходит легко. Забота же, как клещ, раз вцепившись, сосет и сосет душу, пока не насытится.

И не вырвать ее, ненасытную.

Пленный бог, наследник аттанского престола, на воле — быть войне опять.

Дочь-любимица, ласковая капризница Атхафанама, вот-вот невеста — исчезла, украдена. Позор роду, сокрушение отцовскому сердцу.

Сын младший, преданнейший, искренний в сыновней любви, оттого что не бывать ему наследником при троих старших братьях, — предал. Врага освободил и сестру-царевну отдал ему в наложницы.

Лакхаараа, наследник, отправил погоню, но слишком поздно. Далеко, видно, успели уйти беглецы. Разве не лучших своих коней увел Эртхиа?

Но и лучших лазутчиков послал следом Лакхаараа.

А верного раба Эртхиа, того самого Аэши, взяли из дома царевича, и все, что знает, он расскажет еще до вечерней стражи. Давно надо было им заняться, еще в памятную ночь бегства Эртхиа из бани. Но нашли раба мертво пьяным среди веселящихся слуг и служанок его господина, и оставили. Теперь — не оставят.

Все это совершалось, как должно, и без участия царя. Старшие сыновья с мрачной решимостью взялись за дело. Шаутара, охотившийся в соседней долине, должен был вскоре вернуться — к нему послали вестника.

Не было в тот день и места для царя во всем дворце, где мог бы он найти покой. И кружил он, как обезумевший, по коридорам и галереям дневной и ночной половин дворца, и каждый, заслышав тяжелые шаги повелителя, спешил убраться с его пути.

И круг за кругом выводил царя к той же двери с нарджисами и лилиями на завесе, за которой, наплакавшись до изнеможения, спал мальчик, пятый сын царя, наложник по имени Акамие.

Но войти к нему царь не решался.

Дороже гордости и славы, могущества и чести были теперь царю соленые и влажные ресницы возлюбленного, щеки с прилипшими прядями.

Все упреки выслушал бы царь без гнева, да не стал упрекать его Акамие. Совсем не стал говорить с царем.

И вот, лишь едва отведя в сторону расшитый занавес, заглядывал царь в полутемную комнату и отступал, боясь потревожить сон обиженного ребенка.

Когда же Акамие проснулся, царь сам послал к нему рабов с гребнями, драгоценными маслами и красками.

Но Акамие никому не позволил прикоснуться к своим волосам и прогнал рабов.

Только что назначенный главный евнух, значительно поумневший после гибели своего предшественника, ласково увещевал Акамие: царь-де желает навестить его, негоже перед царем лежать нечесаному, неубраному, ненакрашеному…

Акамие дерзко отвечал:

— Разве не царь приказал сделать это со мной?

Царь, слышавший его слова из-за завесы, впился зубами в запястье и снова ринулся кружить по галереям и переходам, не находя себе места.

И снова остановился лишь у завесы, расшитой лилиями и нарджисами. Приоткинул ее, сел на пол у порога. Не смотрел на Акамие и знал, что Акамие не смотрит на него. Но как сам царь чувствовал его всего и не глядя, до трепещущей жилки на прозрачном виске, так и Акамие, знал царь, чувствовал его стиснутые зубы и налитые кровью глаза.

Так царь сидел, глядя на узорчатые плитки пола, на густой пестрый ворс ковра, на резной косяк… И хотел, и все не мог заговорить. Как будто удавка затянулась на шее.

— Я, я сам, только я…

И снова молчание, а потом тяжкий вздох.

— Сам отдал палачам мою радость, велел тащить ненаглядного за ноги… изранить руки жемчужные, плечи серебряные…

Глава 16

Золотой конь, парящий над серебряной травой, алый кафтан и белый платок — все удаляясь, мчится всадник в сторону гор. А взгляд все не отпускает его, не позволяет удалиться и скрыться из виду. Летит и летит золотая птица, унося на спине алую розу.

Ханнар открывает глаза. Степь вокруг вся струится и переливается серебром — ветер волнует высохшую до белизны траву. Войско движется вдоль линии далеких гор. Поскрипывает и звенит сбруя, стучат копыта, перекликаются всадники.

Давно умчался золотой конь с алым всадником на спине, и нет, и не будет от него вестей. Но однажды — да исполнится воля Высокого Солнца! — приведет из далекой неволи алый всадник жениха для Ханнар. И продолжится род детей Солнца, богов и царей Аттана.

А закроешь глаза — все он мчится, алый всадник, хайард.

Враг.

Где он, ее жених? Сквозь слезы — от ветра, только от ветра! — видится ей алый всадник на золотом коне. Ханнар не вытирает слез. Пусть катятся по щекам. Дней укатилось больше в ожидании и тревоге… Она только женщина, поруганная невеста из рода Солнечных царей. Она ли в силах отвоевать эти бескрайние степи у могущественного и жестокого царя хайардов?

Всадник летит над травами, воин с бесстрашными веселыми глазами. Ему бы вести ее войско, быть Ханнар защитой и опорой. Как сильны его смуглые руки, смиряющие озорного жеребца, смуглые руки, которыми он никогда не обнимет Ханнар, потому что не он, не он ее жених.

А вышла бы ему навстречу с радостной и покорной улыбкой, подала бы воды — напиться, смыть пыль и пот с разгоряченного лица.

Но ярко и яростно пылает в небе Высокое Солнце, и целое царство за плечами Ханнар. Другой станет ее мужем, чтобы не прервался на земле род богов.

А сказала бы: «Я устала. Прими, сними с плеч эту ношу. Защити меня. Ибо я узнала то, чего многие века не знала ни одна из дочерей Солнца: страх, унижение и бессилие. Охрани, обереги меня, пожалей, утешь слабую и безутешную могучей твоей рукой.»

Но не ему, другому скажет Ханнар эти слова. Такова воля Солнца.

«Родные мои,» — шепчет Ханнар, подняв лицо к светилу, но замирают на губах слова привета: не их ли воля разлучит Ханнар с любовью?

«Зачем ушла ты, Ахана? Вынесла бы то, что вынесла я — стала бы теперь царицей. А я… я была бы свободна.»

Нет справедливости в сердце, и не хочет справедливости Ханнар. Где-то летит над серебряной травой алый всадник, торопя коня, ведет жениха из далекого плена.

— Значит, передо мной — моя царица?

Ханнар качнулась с пятки на носок, смерив Атхафанаму долгим взглядом. Презрительное любопытство только подчеркивалось насмешливым почтением, которое Ханнар, не очень-то и стараясь, изобразила на лице.

— Значит, передо мной та, которая заменила божественную Ахану в твоем сердце и на твоем ложе?

Сочувственная улыбка предназначалась уже Ханису. Тот просто опешил перед шквалом холодной ярости, бушевавшим вокруг Ханнар. Похоже, если бы хайарды и понимали ее слова, это не смутило бы богиню.

Эртхиа знал, что следует делать, когда женщина забывает свое место. Но эта женщина ему еще не принадлежала, и он воздержался от советов, пощипывая юный ус.

Ханис почти испуганно смотрел на нее. Он просто не ожидал вспышки необъяснимого гнева со стороны девушки, в послании умолявшей его о помощи. И она не была ему достаточно близкой родственницей, чтобы оборвать ее по-родственному резко.

Атхафанама одна поняла, что к чему. Она безмолвно упала бы на колени перед любым родственником-мужчиной, но незамужняя сестра мужа в ее глазах и человеком-то не была.

Рыжей девке-переростку не понраву пришелся выбор брата? Атхафанама внимательно осмотрела соперницу от носков сапог до пышных кудрей надо лбом. Соперница…

Атхафанама вспомнила: рыжая взбесилась оттого, что брат женился на другой.

С покровительственной улыбкой она кивнула сестре мужа. Не соперница Атхафанаме эта верблюдица косматая, слишком худая и высокая, чтобы когда-нибудь выйти замуж в стране, где девушки не носят покрывала. Рассмотрев ее со всех сторон — кто к ней посватается?!

И взгляд, и надменная улыбка Атхафанамы говорили: «Если есть в Аттане царица, так это — я»

Смерив ее взглядом еще раз, Ханнар с полвздоха покусала губу — и тоже улыбнулась, открыто и торжествующе. Отбросив с груди толстые косы, она, высоко держа узкий нежный подбородок, повернула лицо к хайарду.