Стальная империя - Сергей Александрович Васильев

двухэтажных казённых зданий да кабаком – главным культурно-развлекательным центром всей округи.

В 1898 году, двадцати лет от роду, Якова призвали в армию и отправили в крепость Зегрж в Привислинском крае кузнецом при полковой мастерской. Охочий до разных поделок, Рощепей в свободное от работы время буквально на коленке сваял приспособление для автоматической стрельбы – к винтовке Мондрагона приделал поворотный затвор Манлихера с зацепом непосредственно за ствол… Это творение увидел комендант, долго крутил в руках, цокал языком, потом написал письмо полковнику Филатову, знавшему его по академии.

А еще через месяц Яков сидел в мастерской Ружейного полигона офицерской стрелковой школы вместе с Владимиром Федоровым и сопел, выводя непривычными к рисованию пальцами эскизы нового оружия – автоматически стреляющей винтовки, или, как тут ее называли, ручного пулемета. В те времена поворотный затвор стандартно цеплялся за вырезы в ствольной коробке, а вырезы на самом стволе, сделанные Яковом, позволяли облегчить всю конструкцию, что уже было серьёзным достижением. Покрутив изделие, Федоров добавил к ней продольный газовый поршень собственного изобретения. И система заработала! Правда, не с 7-миллиметровым патроном Мандрагона и уж тем более не с отечественным мосинским 7,62-миллиметровым из-за их избыточной мощности. А японские патроны 6,5 мм механизм автоматического перезаряжания уже воспринимал лояльно и не пытался прикинуться мёртвым после первой очереди.

И вот всё их конструкторское бюро в полном составе приглашено в Москву, где накануне Нового года состоится награждение и торжественный ужин в честь орденских кавалеров, а значит, и в честь него, Якова Рощепея, крестьянского сына.

Москва встретила молодого человека морозными узорами на окнах, хрустящим снежком под ногами, ароматами глинтвейна и имбирных пряников, рождественскими ярмарками и катками под открытым небом.

Якова, зачарованно бродящего по нарядным праздничным бульварам, озирающегося на каменные рукава улиц с текущими по ним реками людей, запрокидывающего голову на золотые маковки церквей, коих в Москве было больше, чем он до этого видел за всю жизнь, где-то на Чистых прудах выловил хорунжий Токарев, засунул в возок и доставил в гостиницу. Сюда привезли новые мундиры, пошитые, или, как тогда говорили, «построенные» специально для этого торжественного случая – двубортные кители цвета морской волны на сплошной шелковой подкладке, с шестью большими золочеными гербовыми пуговицами, с жестким стоячим воротником со слегка скошенными концами, обшитым цветным сукном с двойным золотым кантом, и петличными эмблемами инженерного корпуса, выполненными серебряным шитьем.

Вместо балахонистых шаровар, введенных Александром III, китель дополняли только что вошедшие в моду галифе и кортик, воспринятый инженерами особо благосклонно, ибо сабля в качестве церемониального аксессуара надоела всем хуже горькой редьки – громоздкая, цепляющаяся за все выступающие предметы и бестолково занимающая руки.

– Эх, жаль, прохожие этой красоты не увидят, – пробормотал Яков, накидывая сверху свою старую шинель.

До Кремля добирались долго. Три кольца оцепления, около каждого – проверка документов. На третьем, уже внутри Большого Кремлевского дворца, – сверка приглашенных с их фотографическим изображением. Фотокаталогом ловко орудовали и сверяли его с оригиналом две строгие девчушки в сочетающихся с прямой юбкой мундирах лейб-жандармерии и очаровательно-кокетливых шотландских гленгарри в тон остальной униформе[3].

Женщин во дворце оказалось непривычно много. Это была не прислуга и не фрейлины, а именно служащие в мундирах с гражданскими, жандармскими и даже военными знаками отличия, удивительно сочетающимися со строгими форменными юбками. Одни деловито спешили куда-то с папками, связками ключей, другие вели за собой делегации или, как эти две синеглазки, придирчиво осматривали его, Якова, на предмет сходства с фотографией.

– Яков Устинович, проходите, пожалуйста, – строго, как классная дама, отчеканила лейб-фея, протягивая оружейнику пригласительный конверт с императорским вензелем и его фамилией, выписанной аккуратным каллиграфическим почерком.

Рощепей торопливо подхватил пакет, коснувшись кончиков пальцев красавицы, облаченных в тончайшие перчатки, взглянул ещё раз в её глаза и почувствовал, как прямо в темечко что-то мягко, но оглушительно тюкнуло, сделав ноги ватными, а руки – непослушными.

– Яков Устиныч, – Токарев смешливо подтолкнул конструктора в бок, – что застыл соляным столпом? Не задерживайся, проходи, уважаемые люди ждут-с.

Молодой человек очнулся, оглянулся на собравшуюся сзади очередь, виновато улыбнулся, пробормотал «звиняйте» и мышью проскользнул вслед за начальством, скрывшимся в бесконечных коридорах Большого Кремлевского дворца.

* * *

Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца никогда никого не оставлял равнодушным. Собственно, и спроектирован он был именно для того, чтобы подчеркнуть торжественность и даже помпезность момента награждения. Рощепей был, наверное, первым, кто не заметил стараний художника Фёдора Солнцева, архитекторов Рихтера и Чичагова. Он послушно крутил головой и слушал рассказ Филатова про ордена, украшавшие парадную анфиладу комплекса, а мысли всё ещё были там, у парадного входа, где осталась чаровница со строгим взглядом голубых глаз и с плясавшими в их глубине чёртиками.

– А вот этих господ вы обязаны знать и почитать, как батюшку и матушку, – вырвал Якова из сладких грез полушепот Филатова. На правах начальника взявший добровольное шефство над молодежью, он пояснял, что за люди собрались сегодня в зале и чем они известны.

– Владимир Ефимович! Михаил Константинович! Рад вас видеть! – уже громко обратился Филатов к двум солидным господам, инженерам в черных мундирах, застегнутых на все восемь серебряных пуговиц, с бархатными обшлагами и стоячим воротником, украшенным вышитыми серебряной нитью звездами пятого класса.

– Молодые люди! – обращаясь к Федорову, Токареву и Рощепею, пробасил Филатов. – Прошу любить и жаловать. Лучшие металлурги России – Михаил Константинович Курако и Владимир Ефимович Грум-Гржимайло[4]. Только от них зависит, будут ли наши изделия стрелять или так и останутся эскизами и чертежами.

– Полноте, Николай Михайлович, – покраснел до корней своей кокетливой бородки Курако, – вы же знаете, что мы всегда стараемся выполнить все ваши пожелания.

– И даже перевыполнить, – пригладил свою раздвоенную седую бороду Грум-Гржимайло. – Коля мастерски дуплекс-методом варит высокоуглеродистую сталь с марганцем, а это как раз то, что вам надо. Но и мы тоже не отстаем, вот закончим монтаж блюминга на нижнетагильском заводе, тогда сможем и моряков порадовать катаной с гетерогенной бронёй. При той же прочности она будет на десять, а то и двадцать процентов легче крупповской…

Металлурга, садящегося на своего конька, прервали первые звуки нового гимна империи – «Славься!» Михаила Ивановича Глинки, заменившего в 1901 году тягомотный «Боже, царя храни!». Церемония началась.

Первыми на награждение приглашали георгиевских кавалеров, отличившихся в Маньчжурии. Принимая из рук императора награду, они поворачивались к залу и произносили необычное «Служу Отечеству!» вместо дурашливого «Рад стараться!», выслушивали в свою честь фанфары и строевым шагом возвращались на место. Новым было не только это. В одном зале, в одном наградном строю плечом к плечу стояли и нижние чины, и генералы. «Смерть на поле брани равняет звания, а святой Петр чины не признаёт!» – ещё год