Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

— Настя я, — всхлипнула она.

— А я Гриша.

Она махнула рукавом, вытирая нос, и всхлипывать перестала. В глазах все еще слезы, но подбородок уже почти не дрожит.

Мы выбрались к кустарнику, где земля была хоть и холодной, но более-менее сухой. Я отошел к Звездочке, сделал вид, что достаю два одеяла из переметной сумы. На самом деле они лежали в сундуке. Оттуда же достал горячий чайник — с чаем, считай кипяток. Я его для дороги заранее приготовил и убрал в сундук. К черту сейчас конспирацию, когда дети погибнуть могут. Да и не до того им, чтобы глупые вопросы задавать.

— Так, быстро, все раздеваемся! — велел я. — Всю мокрую одежду снимаем и вот в одеяла заворачиваемся.

Принес всю запасную одежду, что лежала в сундуке, и мы стали переодеваться. Исподнего на всех хватило, кроме Савелия. Да и размеры у нас разные. Мелким, конечно, все тряпье, что дал, великовато, но сейчас не до жиру.

Налил в две кружки горячего чая, одну дал Савелию, из второй сам сделал пару глотков и передал Насте.

— Чай пейте, согреться надо. Савелий, как напоишь Ваню — помогай с костром.

Станичник после пары глотков чая начал приходить в себя. Одежду он тоже снял. Своих сухих вещей у него не было, я дал ему холстину, в которую тот обернулся.

Кустарник был, слава богу, почти сухой. Ветки хоть и тонкие, зато их много. Я начал ломать и бросать рядом в кучу. Савелий без разговоров подключился. За несколько минут мы ободрали куст — вышла приличная куча хвороста для костра.

— Савелий, продолжай, а я огонь разводить начну.

Он глянул на детей и принялся ломать ветки на следующем кусте.

Из сумы на седле я вытащил тряпицу, что держал под огнивом. Пара резких ударов кремнем — искры посыпались, одна зацепилась за трут. Тот вспыхнул, задымил, схватил тонкие ветки.

— Есть, — выдохнул я.

Через минуту уже потрескивал маленький костер. Дым повалил прямо в лицо, но я только отмахнулся. Терпкий, с привкусом сырой коры. Нос защипало, зато от огня сразу стало как-то теплее.

— Подсаживайтесь, — кивнул я детям. — Сначала спинами к огню, потом повернетесь. И одеяла подберите, не подожгите.

Они послушно подползли ближе, прижимаясь друг к другу. Я подкинул еще хвороста, потом веток потолще. Усадил детей плотнее, развернул спинами к ветру, укрыл одеялом.

Потом махнул рукой Савелию:

— Тащи Ваню сюда.

Мы все расселись возле костра, от огня становилось теплее. По крайней мере, опасность болезни для детей я уменьшил, как мог, а дальше все будет зависеть от их организмов и иммунитета. Даст бог, без беды обойдется.

Все напились горячего чаю и стали оживать. Я велел Савелию оставаться с детьми, а сам сходил за его лошадьми. Одна и сама подбиралась к нам, вторую станичник привязал к кусту. Я подвел животных ближе к костру — им тоже нужно было согреться.

Савелий сидел на корточках, прижимая Ваню к себе. У того лицо порозовело, дыхание стало глубже. Батя силком влил в него несколько глотков чаю.

— Ну что, дышит? — я присел рядом.

— Дышит, — Савелий кивнул, и глаза у него блеснули. — Григорий… как тебя по батюшке-то?

— Брось дурью маяться, не дорос еще, — усмехнулся я.

— Настя… Федя… — он оглядел остальных. — Вы как, детки?

— Уже теплее, батюшка… — призналась Настя.

Федя просто кивнул, кутаясь в одеяло.

— Потерпите, — сказал я. — Сейчас еще чайку сделаем — и вовсе добре будет, песни петь станем.

— Спаси Христос… дядь Гриша, — хрипло сказал Федя.

— Во славу Божию, Федя. Только в следующий раз давай без купаний, ладно?

Небо в этот день было серым и низким. И на этом фоне мелькнула знакомая точка. Я поднял голову. Хан шел над рекой, нервно нарезая круги. То поднимался выше, то проваливался почти до самой воды.

— Наш пострел везде поспел, — пробормотал я. — Разведчик, называется.

Сокол, наконец, резко взял к нам. Пара взмахов — и он уже тормозит над костром, ловя теплые струи воздуха. Хан сел прямо у моих ног.

Щелкнул клювом, глядя мне в глаза, и коротко, сердито крикнул.

— Сам ты дурень, — вздохнул я. — Видишь, живы все. Просто еще не до конца высохли.

Настя уставилась на сокола, забыв даже про кружку в руках.

— Это твой, дядь Гриша?

— Мой друг, — поправил я. — Хан его звать.

Я поймал себя на мысли, что уже давно не считаю его просто птицей, а настоящим другом. Сокол смотрел на детей так, будто тоже пересчитывал их по головам, проверяя, все ли на берег выбрались.

— Не укусит? — осторожно спросил Федя.

— Если будешь слушаться старших — не укусит, — серьезно сказал я. — А вот если нет…

Федя поспешно прижал кружку двумя руками и сделал глоток. Дети тихо захихикали. Хан, будто понимая, демонстративно отвернулся к реке и снова начал поводить головой, проверяя, не остался ли кто в воде.

— Ладно, Хан, — сказал я ему. — Будешь за старшего на охране. Гляди, чтобы на нас какие тати не вышли случаем. Нам сейчас еще этого не хватало.

Он дернул крыльями, видимо, соглашаясь. Я достал пару кусков мяса, и сокол начал с ними расправляться, не отходя далеко от костра, после чего взмыл в небо.

В голове вдруг всплыл вопрос, о котором я раньше как-то не задумывался: «А вдруг Хан улетит на зиму на юг? В таком случае останусь без разведчика. Сапсаны, вроде как, перелетают зимовать в более теплые края. Вопрос, как у него с этим будет остается пока открытым».

Я подкинул еще веток в костер, уселся рядом с детьми и Савелием, протянул руки к огню. Жар приятно обжег кожу.

Минут через тридцать у костра все более-менее согрелись. Дети перестали трястись, щеки у всех порозовели. Я допил свой чай, поднялся и потянулся.

— Ладно, отдых закончен, — сказал я. — Надо вас в дорогу собирать.

Савелий поднял голову. Вид у него был измученный, но уже осмысленный, не такой как поначалу.

— Прав, Григорий, ехать пора до дому.

— Только без геройства. Телегу бросаем.

Он дернулся — жалко, видать, станичнику добра было.

— Так там же пожитки…

— Бога благодари, Савелий, что дети живы и, надеюсь, не заболеют. Такое