Алекс Гарридо - Любимая игрушка судьбы

— И обречь еще кого-то страдать и мучаться вместе со мной? Подвергнуть его всем превратностям расшалившейся Судьбы? Не думал я, что в ее возрасте играют в игрушки!

— Что ты знаешь о возрасте Судьбы? Она еще младенец. Она рождается этой ночью.

Акамие посмотрел на старика со сложной смесью подозрительности и сочувствия.

Старик ласково улыбнулся ему.

— Все люди подвержены превратностям Судьбы, которая, как ты мне объяснял когда-то, переменчива. Но тот, кого ты выберешь, будет храним ею: игра до конца.

— А конец?

— Конец для всех один. Но ты-то проживешь до-о-олго… И выбранный тобою — тоже.

— Что ему за радость, если эта сторона мира станет для него тюрьмой?

— Слушай, мальчик, то есть, Созданный из вздохов видевших тебя! Судьба предлагает тебе выбирать — не для того же, чтобы обмануть тебя? Не ее это игры… Тебе суждено страдать за любовь, ты и будешь страдать. Но твоей боли и страха с лихвой хватит, чтобы оплатить любовь и счастье того, кого ты выберешь. Может быть, только это и будет спасением для него. Назови имя.

— Одно? — быстро спросил Акамие.

Старик рассмеялся.

— Ты щедр. Выбирай, сколько хочешь. Судьба любит тебя.

— Эртхиа.

— Так, Эртхиа ан-Эртхабадр. Дальше.

— Ханис.

— Прекрасно! Кто еще?

— Царь… — и Акамие смущенно улыбнулся.

— Нет. У него своя игра — его судьба уже сложилась.

— Но ведь моя жизнь не длиннее его жизни!

— Ты переживешь его.

Лицо Акамие осветилось радостным изумлением — и тут же слезы покатились из глаз.

Старик раздосадованно закряхтел.

— Вот и предсказывай тебе.

Акамие торопливо вытер слезы краем покрывала и оглянулся на зеркало: не смазал ли краску?

— Ну, теперь иди, — сказал старик и добродушно заметил:

— Царь заждался.

Акамие послушно поднялся и направился к двери. На пороге он обернулся.

— Зачем ты отравил мою радость? Дни и ночи будут пронизаны страхом и ожиданием неизбежного.

Старик замотал головой.

— Но как я смогу наслаждаться любовью царя, зная, что мне суждена разлука с ним?

— Посмотрим, что ты скажешь завтра… Слушай, Избегающий неизбежного, сейчас же ты все забудешь. Радость твоя не будет омрачена. Но когда придет твой час, ты вспомнишь, что выбрал сам — и страха не будет.

— А если я пожалею о своем выборе?

— Никогда, — твердо сказал старик, — никогда я не посоветую тебе того, о чем ты станешь жалеть.

— Благодарю тебя.

— А, ты понял… Что ж, могу я обратиться к тебе с просьбой?

— Ты — ко мне?

— Больше не к кому.

— Клянусь!.. — горячо начал Акамие…

— Остановись! — старик расстроенно покачал головой. — Как ты неосторожен… Ты узнай сначала, о чем просьба. Да и потом не стоит клясться. Даже тебе.

— Хорошо, — сказал Акамие, — я слушаю тебя.

— Есть один человек, судьба которого уже сплетена, и нить оборвана. Радости и любви ему достанется намного меньше, чем тебе, а боли и страха для него запасено с избытком… Жизнь его и смерть ничего не значат. Но и я умею жалеть. Однако сделать ничего не могу. Ты — можешь.

— Но что? Скажи…

— Не надейся, что не скажу. Но слушай очень внимательно, — предупредил старик. — Если ты выберешь и его, то, может быть, вплетешь в его узор нить золотую. Но знай: каждый, кого ты выбрал, увеличит твою боль и твой страх. Двое стоят больше, чем один, с третим цена возрастает…

— Значит…

— Значит.

— Кто он?

— Чем меньше ты знаешь о нем, тем больше золотых нитей купишь для него.

— Но как я назову тебе его имя?

— Я и так его знаю.

Тогда Акамие поспешно выкрикнул:

— Я его выбрал! — и прикусил кончики пальцев.

— Теперь поздно жалеть, и ты не бойся. Или ты думаешь, что ты щедрее и великодушнее Судьбы?

Акамие покачал головой.

— Если ты готов, то иди теперь к царю. Иначе эта ночь никогда не кончится. Забудь все и иди.

В тот же миг с шумом упала тяжелая завеса на двери, языки пламени качнулись и взвились. Зашевелились рабы, собирая краски и притирания.

Акамие, разбуженно тряхнув головой, приподнял занавес и шагнул из комнаты. Занавес опустился за его спиной.

Старик посмотрел ему вслед, поднялся, и, никем не замеченный, вышел в сад.

Рабы подняли с пола брошенные покрывала, и, недоуменно пожимая плечами, сложили их в сундук.

Эртхиа успел: в последний час перед рассветом проник известной дорогой в сад Акамие и через окно — в его покои. Огляделся, вопрошая темноту: где брат?

Но брата не было, а где он, об этом Эртхиа не станет думать, нет. Брат мой, царевич-брат, царевич-раб… Не отец ли властен над участью сына?

Но!

А над честью?

Смяв в груди вздох, Эртхиа шарил в темноте, отыскивая дверную завесу, но все ладоням подставлялись — погладь! — густоворсые, толстые ковры. Наконец, подалось под рукой, шорхнула по полу бахрома. Эртхиа сжал зубы. Неслышно выдохнул. Опочивальня царя — близко. Стража у опочивальни — рядом.

Но — тишина…

Вытряхнул на ладонь сухие розовые лепестки из бархатного мешочка, рассыпал по ковру: от завесы — и пока не ударился свободной рукой о витой-резнойстолбик балдахина. Стряхнув с ладони останки первой розы этого лета, протиснулся под кровать, приподнятую над полом на черных грифоньих лапах с золочеными когтями.

Сквозь крученую толстую бахрому ему было видно, как истончилась тьма, и проступали сквозь нее сначала предметы выпуклые и светлые, и лишь потом — узоры на коврах и драгоценная чернь и инкрустации на сложенных в пирамиды футлярах для свитков, и на длинном наклонном столике под окном — чернильницы из слоновой кости в серебре, каламы, тонкие кисточки.

«Силки Судьбы! — испугался Эртхиа, — или я комнатой ошибся?»

Если бы не ароматы благовоний, не груды украшений перед зеркалами, подумал бы, что попал в жилище ученого мудреца.

Но на дверной завесе молочно мерцали лилии и нарджисы, вышитые жемчугом, а глаза Эртхиа сами собою сомкнулись, успокоенные…

И только тогда, когда шорох покрывал и усталый, приглушенный звон браслетов и ожерелий возвестили о приходе Акамие, тогда открыл глаза Эртхиа.

Увидел, как босые мальчишечьи ступни под текучим шелком, под широкими браслетами, в которые заключены покорные щиколотки, как сонно, лениво ступали они, неловко, неверно между двух пар обутых в сандалии, услужливо семенящих ног.

И вдруг пробудились, замерли, наступив на сухие лепестки, замерли, чуть приподнявшись на носках.

Эртхиа, затаив дыхание, улыбнулся.

Акамие отнял локти из рук евнухов.

— Вон пошли! Оставьте меня.

И зевнул, не от усталости — мигом сон улетел, спугнутый радостью и страхом — от волнения.

— После вас позову. Все — вон! Спать хочу…

И когда упала завеса за последним, сдержал нетерпение, выждал, чтобы удалились их шаги.

— Брат… — позвал шепотом, — ты здесь, брат?

Эртхиа высунул руку из-под кровати. Акамие подбежал и помог ему выбраться наружу. Стоя на коленях, они обнялись. И не могли дышать, а только часто вздыхали, и плакали оба.

Ибо сказал сказавший: «Кто не прольет слез при расставании или при встрече после долгой разлуки, тот воистину человек с каменным сердцем и недостоин дружбы».

— Ты вернулся, мой дорогой брат, живой и невредимый! Как ты думаешь показаться на глаза царю? Я просил за тебя, но…

Эртхиа опустил глаза.

— Отец не узнает, что я здесь. Мало времени у меня — Ханис ждет за городской стеной. Когда в полдень дневная стража принесет узникам еду, мы должны быть далеко.

— Ханис? Так ты нашел его сестру? Она жива?

— Я посватался к ней.

Акамие всплеснул руками.

— Но постой, что за разговор… Как пропылились твои волосы и одежда! Моя купальня наполнена, как бы ты ни спешил, у тебя хватит времени вымыться, идем, я помогу тебе. Там ты мне все и расскажешь.

Акамие вытер ладонями щеки и повел брата в купальню.

Погрузив иссушенное горячим ветром тело в прохладную воду, Эртхиа застонал, взгляд его затуманился, на лице расцвела блаженная улыбка.

— Я мылся в бане в последний раз перед свадьбой, — пожаловался он.

Акамие усмехнулся ласково и принялся вливать в бассейн благовония из сосудов с узкими горлышками.

— Роза, цветки пальмы и сафлор. Расскажи мне о сестре Ханиса. Как жаль, что я его больше не увижу!

— Она красивая, — мечтательно улыбнулся Эртхиа. — Да. Покрывала не носит, носит штаны, не поясе — длинный меч, и я на ней женюсь.

Акамие прыснул. Он как раз расплетал косу Эртхиа, черные пряди растекались в прозрачной воде.

— Ты решил? А она согласилась стать второй женой?

— Да, в этом все дело. Я спросил Ханиса, будет ли она у меня единственной женой. Ханис ответил: если будет, то единственной. А ты что скажешь?