Сергей Шкенев - «Попаданец» на престоле

Чаепитию не мешала далекая канонада — случись она ночью, не будет лучшей колыбельной просоленной ветрами всех морей душе. А если бы всевышний дал талант композитора, то гул каждого сражения стоило переложить на ноты и потом, длинными зимними вечерами, слушать их в исполнении камерного квартета. А самому сесть перед камином, укрыть ноги пледом, велеть зажечь свечи, раскурить длинную трубку с янтарным мундштуком и предаться воспоминаниям под херес и тревожный рокот струн. Битвы… музыка… поэзия… они похожи, недаром лучших в них венчают лавровым венком. Случайно ли?

— Кстати, о хересе! Как вы к нему относитесь, сэр Артур? Точнее сказать, к его вкусу?

— Более чем благосклонно, дорогой сэр Горацио! — откликнулся собеседник, пожилой мужчина с короткой, располагающей к апоплексии шеей и непомерно большим носом на красном лице. — Действия этого petite caporal в Испании не нанесли ущерба вашим подвалам?

— Его флот сам с энтузиазмом восполняет мои запасы.

— Весьма благоразумно с их стороны.

— Конечно. Степень благоразумия капитанов купеческих судов напрямую зависит от количества нацеленных на них пушек.

— Кроме…

— Да, вы правы, кроме этих чертовых русских. Они упрямы, как ослы.

— И опасны, как медведи!

— Я бы не был так пессимистичен и категоричен, сэр Артур. Слава русской армии как противника сильно преувеличена. Да, одержанные в прошлом победы… но над кем? Их противниками были турки да дикие персы!

— Но шведы? Но Пруссия?

— Когда это было? Даже не смешно.

— А французы? Наполеоновы генералы…

— Ах, оставьте! Какие генералы? Возомнившие о себе вчерашние булочники, аптекари и сапожники, еще недавно не знавшие, с какой стороны заряжается пистолет.

— Может быть, может быть… — с сомнением протянул краснолицый. — Но если русские разучились воевать, то что обозначают наши трехнедельные эволюции вблизи фортов Кронштадта, обошедшиеся в три фрегата и один линейный корабль? Пусть шведские, но тем не менее… Чьим неумением это можно объяснить?

Первый из собеседников совершенно непочтительно забросил ногу за ногу и подпер подбородок единственной рукой, поставив локоть на колено. Его лицо, бледное от природы, медленно налилось краской гнева. Впрочем, голос стал спокойнее и бесстрастнее:

— Это объясняется, сэр Артур, скверным командованием сухопутными силами, посланными взять русскую столицу. Именно взять, а не штурмовать, так как те несколько полков, оставшихся в Петербурге, нельзя считать серьезной силой, способной к сопротивлению. Благоприятнейший момент! Но что же мы видим?

— Вы меня обвиняете?

— Боже правый, конечно же, нет! Мы не в парламенте, поэтому я лишь отвечаю на ваш вопрос. Ответьте и вы — где сейчас двенадцать тысяч человек и примерно столько же шведов? Молчите?

— Они сражаются, сэр Горацио!

— Это все, что знает командующий десантом? Теперь второй вопрос — с кем они сражаются? По нашим сведениям, в городе не более десяти тысяч русских солдат.

— Но…

— Именно, сэр Артур!

Контр-адмирал Артур Филлип достал платок и промокнул пот. Черт побери, угораздило же на старости лет получить командование над сухопутными крысами!

— Я немедленно отправляюсь…

— К чему такая спешка? — Нельсон снова излучал радушие и любезность. — Мы же собирались выпить хересу, не правда ли?

Минька Нечихаев считал, что им несказанно повезло сегодня и из всех изб в Воронино аглицкий генерал выбрал именно его дом. Не совсем его, конечно, но отчим Касьян Нечихай так давно перестал быть чужим, что… Тут в Минькиных знаниях зиял изрядный пробел, потому что родного отца он не помнил, и сравнивать было не с кем.

А англичане… да оне почти как люди, вот ей-богу! Всего лишь из дому переселили в хлев, но самих пальцем не тронули. Даже бабку Евстолию, которая лет пять с печи не слезала, просто на улицу вынесли и с крыльца бросили. Могли ведь и зарубить, как зарубили соседей — дядьку Ивана с теткой Матреной. А эти добрые! Корову только зарезали… жалко. И курей всех поели в один присест.

В хлеву тихо и пусто. Пусто от того, что поросей тоже забрали. А тихо… Перепуганная Дашутка, младшая сестренка, против всякого обыкновения, не хнычет, только глазенками забавно хлопает да озирается непонятливо. Третье лето ей ишшо — глупая совсем. Самому-то Мишке опосля Троицы в аккурат десять стукнуло — мужик совсем, хотя и худосочный.

— Как же без коровы-то? — Мать перебирала побелевшими пальцами край передника. Вот-вот взвоет дурным бабьим голосом, начнет причитать так, что лучше бы умереть, но только не слышать.

— Цыц, дурища! — Обычно смирный и неразговорчивый Касьян отвесил жене хорошего леща. — Заткнись! Пойдем-ка, Михайло, потолкуем кое о чем.

Отчим с опаской выглянул из приоткрытой двери, остерегаясь чужих ушей. Хотя англичане человеческих языков не знали, но мало ли чего — береженого бог бережет. Во дворе никого, лишь у избы мается бездельем свирепого вида часовой с ружьем. У-у-у, иродово отродье!

— А не сходить ли тебе, Миша, за грибами?

— Куда? — удивился парнишка. — Сушь третью седьмицу стоит, какие же сейчас грибы?

— А ты на болотце вдоль Змеиного ручья посмотри.

Минька недоверчиво покачал головой и поскреб в затылке. Вот это да, сколько себя помнил, всегда запрещали туда ходить, а тут сам посылает!

— Боишься?

— Я? — Возмущение захлестнуло парнишку. — Да я, между прочим, уже два раза… ой!

— Бывал, значит? — Не вопрос, скорее утверждение. — Дашку с собой заберешь. Понял?

— Чего не понять-то? Заберу.

— И это, Миш… — Голос отчима дрогнул. — Удочки с собой еще захвати, мало ли, заночевать придется, хоть уклеек в Вороньей речке наловишь. Все не с пустым брюхом.

— Тута всего четыре версты.

— А я сказал — придется заночевать!

Уходили из деревни огородами — очень уж отчим просил не попадаться солдатам на глаза. Дашка, несмотря на малый возраст, терпеливо перенесла ползанье по огуречным грядкам, перелезание через плетень, даже когда в заросли крапивы попали, и то не заревела. Не зря Минька показал ее сберегаемого с самого Рождества леденцового петушка на палочке и посулил отдать целиком за хорошее поведение.

Прихваченное лукошко, будь оно неладно, мешало ползать и лазать, но там кусок хлеба, две репки и моток лесы из конского волоса. И величайшая для каждого мальчишки драгоценность — настоящий железный крючок. Не приведи господь иноземцам на глаза попасться — обыщут и отберут сразу же. И откуда нехристей привалило? Куда ни глянь, всюду они. И много-много! Сам Минька умел считать только до сотни, но этих сотен тут видимо-невидимо. Пять, а может, и все восемь. Кто-то прямо на костре ворованных поросей жарит, кто-то складывает на телеги связанных по ногам овец, иные просто сидят и гогочут, передавая друг дружке большие глиняные кружки. Не иначе, у кого-то брагу отняли.

Сразу за огородами нырнули в высокую рожь. Мишка поначалу опасался, вроде как барское то поле, но потом решил, что от барина не убудет, если они немного потопчут, и потянул за собой сестренку. Жалко хлеб, а куда деваться, ежели везде красные мундиры?

Едва вышли на другой стороне, как Дашка потребовала обещанное:

— Питуска давай! — Топнула босой пяткой и набрала полную грудь воздуха, готовясь зареветь в случае отказа.

Делать нечего, пришлось доставать из-за пазухи завернутую в чистую тряпицу сладость. Развернул, облизал со всех сторон, будто бы проверяя сохранность вкуса, и протянул:

— Держи! Только всего сразу не ешь.

— Пасяму?

— Сладкая будешь слишком — непременно козюля ужалит. Мы же на Змеиный ручей идем, знаешь?

— Да? — Девочка ненадолго задумалась, а потом решительно запихнула лакомство в рот. — Ты бойсой! Ты сех козюй убьесь!

Минька аж поперхнулся от таких слов и не нашелся, чего ответить. Петушка, конечно, очень жалко, но и выглядеть в глазах младшей сестры последним трусом тоже не хотелось. Подумаешь, гадюки! Да он этих гадюк одной левой! Вот только выломать прутик покрепче… и всех…

Мальчишка представил себя богатырем, срубающим Змею Горынычу сразу три головы. Нет, лучше четыре! И хвост заодно! Дашка с восторгом и восхищением смотрела, как прутик со свистом рассекал воздух — вот он сбивает наземь васильковые и ромашковые вражьи полчища, вносит опустошение в репейную орду, а по неприятельскому генералу-чертополоху бьет с такой силой, что того отбрасывает на несколько шагов.

И, кажется, будто земля дрожит и пыль клубится вдали — верный конь стучит копытами, спеша на помощь. Ну будет ужо врагу потеха!

— Кусна! — Дашка облизала большую деревянную ложку и отложила ее в сторону. — Паси бох!

Девчонка осоловела после непривычно сытной еды, но все равно с сожалением проводила взглядом уносимый котелок с недоеденной кашей. Глаза закрывались сами собой… клюнула носом… встрепенулась… И тут же завалилась набок, не в силах бороться с непреодолимым сном. Сидевший рядом пожилой дядька хмыкнул, улыбнулся чему-то своему и переложил ребенка на сложенную в несколько раз попону.