Пентаграмма Осоавиахима - Владимир Сергеевич Березин

Потом мальчика повёз через границу на Север уже совсем другой офицер. Мальчик был молчалив и пугался громкого звука, случайного крика и даже резкого порыва ветра. Но постепенно это проходило – ужас вытаивал из глаз по мере удаления от войны.

Офицер вёз его с той же целью – усыновить, поскольку раненый лётчик уже не вспоминал о своём желании. Да и Профессору уже казалась странной мысль об усыновлении. Но ему нравилось думать, что он встретится с мальчиком через несколько лет, может быть через двадцать, вероятно на экзамене. Ну-с, молодой человек, а изобразите кривую…

Впрочем, в Профессоре возникло необычное беспокойство и тревога.

Ему пришлось подробно описать свои приключения на ничейной земле, и его уже два раза допрашивали.

Прошло полгода, и Профессор, уже готовясь отбыть на родину, вдруг снова встретился с тем странным стариком, который нашёл его в безвестной долине.

Он приехал на машине на их аэродром, всё так же одетый в зелёный френч.

Накануне Профессор заболел – сначала ему казалось, что это сам организм сопротивляется ласковым беседам-допросам. Пока ещё ласковым. Но он был болен не дипломатической, а самой настоящей болезнью. В горле Профессора стоял твёрдый ком, лоб поминутно покрывался испариной. Тело стало Профессору чужим.

Профессор был непонятно и, видимо, смертельно болен. Но, увидев старика, он забыл о болезни.

Сперва он думал, что приехал очередной чекист – свой или местный, но это был именно тот старик из хижины между холмами. Профессор удивлялся, отчего его пропускают повсюду, – ведь явно форма была для него чужой.

Больше всего он был похож на старого генерала двенадцатого года, с морщинистой черепашьей шеей, болтавшейся в вырезе между петлицами.

Старик был взволнован, торопился, и Профессору приказали ехать с ним. Снова неудобство, почти страх, коснулось Профессора тонким лезвием.

Они двинулись по пыльной дороге к ближайшей цепочке холмов. Старик начал подниматься по склону самого высокого из них, притворившегося горой.

Профессор, отдуваясь, лез в гору вслед за стариком. Шофёр беззвучно, легкими шагами шёл сзади. Там, на вершине, у зелёных кустов, сидели человек-бульдог и его товарищ. Они задумчиво глядели на ровную каменистую поляну перед собой.

– А вы что тут?.. – задыхаясь, спросил Профессор.

– Ккочх-и ихиги-рыл кидаримнида, – ответил маленький и толстый.

– Что он говорит?

– Он говорит, что они ждут, когда расцветут цветы.

Профессор вспомнил своего друга Розенблюма и подумал, что никогда уже не узнает восточной тайны. Как можно ждать возникновения того, что не сеял и не растил? Как цветы решают – родиться им или умереть?

На плоской полянке рядом чья-то рука провела глубокую борозду, вычертив идеальный (Профессор сразу понял это) круг.

– У нас большие трудности, – грустно сказал старик. – И нам нужна помощь.

Я был не прав, я непростительно ошибался. Они всё-таки сделали это. Приказ отдан, и всё изменилось.

Но сейчас ещё можно что-то исправить – сейчас нужно делать выбор.

Сейчас нужны именно вы – человек с пустой головой, которая поросла формулами.

– Таких, как я, – много.

– Нет, совсем нет. Вы дышали без страха, но не оттого, что разучились бояться. Вы не научились этому, и оттого ваша голова сильнее рук. В вас пробуждаются чувства, и они убьют силу разума, но сейчас, сейчас всё ещё по-прежнему.

– И что, что?

– Лёгкость вам казалась обманчивой, и это правда. Лёгкость кончилась, нужно было делать выбор.

– Что за выбор? Зачем?

– Вы сделаете выбор между тем, что умели раньше, и тем, что должно принадлежать Чапоги.

Это был странный разговор, потому что каждый знал наперёд реплику собеседника.

Профессор понимал, что сейчас получит в дар чувство страха и неуверенности, но ответ сделает что-то, что лишит ужаса и трепета мальчика, рождённого под телегой.

Тогда, повинуясь руке старика, он сел в круг и, садясь, услышал, как успокоенно выдохнули двое поодаль.

Старик покосился и сказал:

– Теперь я расскажу вам то, что не успел договорить Розенблюм. Человек из старинной сказки, услышав крик, понял, что пришёл конец его заёмному счастью и выскочил из дома с мечом, чтобы защитить свои деньги и семейство.

И тогда он увидел, что нищенка родила под телегой мальчика и мальчик лежит там, маленький и жалкий, но уже имеющий имя Чапоги – потому что «Чапоги» значит «рождённый под телегой».

А теперь попробуйте поверить, что всё счастье – и ваше, и его – под угрозой.

Край мира остёр, и сейчас мир встал на это ребро.

Попробуйте понять это, и круг замкнётся.

Надо сосредоточиться и представить себе самое важное.

Профессор представил себе земной шар и начал оглядывать этот шар, будто огромную лабораторную колбу. Граница его обзора двигалась по поверхности, как линия терминатора, отсчитывала сотни километров и тысячи, бежала через меридианы и параллели, не останавливаясь нигде, и от этого появилось тоскливое уныние, морок вязкого сна, как вдруг нечто особенное прекратило это движение.

Совсем рядом – несколько градусов по счисленной столетия назад градусной сетке.

Он видел далёкий самолёт, что раскручивал винты, – четыре радужных круга вспыхивали у крыльев, видение окружала тысяча деталей – он слышал, как скребёт ладонью небритый техник, сматывающий шланг, щелчок тумблера, шорохи и звуки в требухе огромной машины. Одно наслаивалось на другое, и детали мешали друг другу.

Потом он понял, что нужно читать это изображение как длинный ряд и выделить при этом главный его член. Снова потекли рекой подробности. Работающие моторы, движение топлива по трубкам, движение масла в гидравлике – что-то мешалось, что-то отсутствовало в этом ряду.

Стоп. Он прошёлся снова – длинная сигара самолёта начала разгоняться по бетонной полосе, выгибались крылья, увеличивалась высота. Стоп. В теле самолёта была странная пустота – пустота величиной в каплю.

И Профессор сразу понял, что это за капля. Он понял, что пустой она кажется оттого, что это не просто бомба, и даже не оттого, что она пахла плутонием.

В бомбе была пустота, похожая на воронку, что втянет в себя весь мир.

Теперь было понятно, что через час эта воронка откроет свою пасть, и на этом месте видение Профессора заканчивалось. Дальше просто ничего не было, дальше история обрывалась.

Старик тронул его за плечо:

– Не надо, не рассказывай. Теперь ты понимаешь – всегда можно выделить главное: всегда можно понять, какая песчинка вызовет обвал, смерть какого воина вызовет поражение армии. Постарайся представить себе самое дорогое, что у тебя есть, и у тебя получится всё исправить.

– Мне ничего не дорого, – ответил он и не покривил душой.

В нём не было идеалов, время прошло легко, оттого что он потерял всё давным-давно и не привязался ни к чему. Судьба была будто пустой мешок. Но нет, подумал он, что-то тут неверно. Значение не нулевое, нет, что-то есть ещё.

И он вспомнил о рождённом под телегой и своём заёмном счастье.

Тогда Профессор снова закрыл глаза.

Там, в белом океане воздуха, снова летел бомбардировщик, а справа и слева от него шли истребители охранения.

За много километров от них заходил в вираж русский воздушный патруль.

Профессор представлял себе этот мир как совокупность десятка точек, как крупу, рассыпанную по столу.

Вдруг он понял, что он не может действовать на бомбардировщик: тот был слишком велик, и пустота внутри его была бездонна для чужой мысли.

По плоскости небесного стола с востока к Профессору двигались две крупинки: одна – окружённая стаей защитников, а другая, всего с двумя помощниками, пробивала себе дорогу чуть севернее. Он понял, что именно эта, остающаяся незамеченной, движущаяся на севере, и несёт в себе пустоту разрушения.

Всё новые и новые волны тупорылых истребителей готовились вступить в схватку с воздушной армадой, но пустота, никем не замеченная, приближалась совсем с другой стороны.

Мальчик, родившийся под телегой, в этот момент заворочался во сне на окраине сибирского города, застонал, сбивая в ком одеяльце.

Профессор услышал его за многие сотни километров, вдруг понял, что это – главное. Но, использовав этот звук как зажигание, потом отогнал его – как уже ненужный теперь