Борьба на юге - Александр Дорнбург

Из разговоров с ними, мы поняли, что казаки теперь сильно раскаиваются, что, поддавшись обманчивым уговорам, выдали большевикам свое оружие и теперь едут домой на положении военнопленных, под охраной "Грязной гвардии", как они метко прозвали красногвардейцев. Только одному из геройских и лихих казаков удалось сохранить свою винтовку, спрятав ее между обшивкой вагона, и он с чувством особой гордости не раз хвастался нам этим исключительным обстоятельством.

На мой вопрос:

-- А зачем тебе, станичник, винтовка?

Он, нисколько не смущаясь, быстро отвечал:

-- А как же, покажусь отцу, да и в станице девки начнут дразнить -- они у нас такие -- добавил он с особенным ударением.

-- Да, быть может, еще и воевать придется -- сказал я, после небольшой паузы.

-- А с кем? -- спросил казак, насторожившись.

-- Возможно с немцами или еще с кем-нибудь - нейтрально ответил я -- ведь вот говорят, что Атаман Каледин воюет -- заявил я с целью вызвать его на откровенный разговор.

-- Так то буржуи, юнкера, да кадеты воюют, а казаки устали и войны не хотят, им война не нужна -- выпалил он очевидно слышанную где-то фразу, но затем, немного подумав, продолжал уже несколько иным тоном:

-- Старшие сказывают, что их уже не возьмут. Атаман призывает только четыре переписи молодых, значит, попаду и я. Ну, а служба, как служба, прикажут нам воевать - будем воевать, только раньше надо побывать дома. А большевики нам ни к чему, мы и без них хорошо жили.

К сожалению, отход поезда помешал мне продолжить столь интересную беседу, которую, несмотря на все мои старания, возобновить не удалось. Но думаю приведенного достаточно, чтобы судить о настроении казаков этого эшелона, тем более, что мне было совершенно ясно, что казак, говоривший со мною, делился не своими личными мыслями, а передавал просто слышанное им среди казаков, то есть как общее настроение.

Ночью 19-го января мы миновали узловую станцию Поворино и рано утром въехали, наконец, в обетованную Донскую землю. Мы с большим нетерпением ждали этого момента, уверенные, что с ним резко изменятся условия нашего странствования и обстановка станет для нас более благоприятной. Отчасти мы не ошиблись. Станции здесь не носили того ужасного и отталкивающего вида как в Донецком районе и не являлись скоплением и прибежищем для всякого вооруженного сброда. Не было тут, почти, и красной гвардии. Чаще встречались казаки, преимущественно степенные старики, одетые в свои казачьи зипуны, из под которых выглядывали традиционные лампасы на брюках.

Мы свободнее себя держали, выходили на остановках, вступали в разговоры, стараясь выяснить положение в области и узнать новости.

Вероятно, наш грязный внешний вид не внушал особого доверия, и казаки, принимая нас за солдат из большевиков, неохотно вступали с нами в разговоры, а временами в довольно грубой форме говорили:

-- Чего лезешь язык чесать, проваливай дальше.

Откровенно говоря, такие ответы меня сильно радовали, доказывая некоторую недоверчивость и даже враждебность казаков к большевикам и, вместе с тем, рождая робкую надежду, что коммунистические проповеди не найдут здесь для себя благодарной почвы.

Однако, последующие события доказали мне обратное. По моему личному мнению, главная причина усвоения казачеством большевизма лежала в том, что значительная часть казаков-фронтовиков, даже и тех, которые на фронте не поддались революционному соблазну, теперь -- на длинном пути своего возвращения на Дон, вынужденные долгое время дышать зараженной большевистской атмосферой и выдерживать натиск весьма умелой коммунистической пропаганды, -- вернулись домой психологически уже не способными к защите родного Дона.

Сказывалось и общее утомление войной и потому сильное желание отдохнуть, доминировало над всеми остальными чувствами. Имело значение, возможно, и то, что Донское Правительство (сборище болтунов и профанов) в глазах основной казачьей массы, не сумело создать себе ореол популярности и нужного авторитета. Власти фактически не было, чувствовалось безвластие и растерянность, передававшиеся сверху вниз.

Вместе с тем, надо признать, что казаков безусловно запоздали вернуть на Дон и они не имели времени в обстановке родных станиц изжить принесенные с фронта настроения. Их, как сохранявших дольше других дисциплину и порядок, до последнего задерживали на фронте, все еще лелея мысль о возможности восстановления фронта и продолжения воины.

Когда же, наконец, Каледин желая оздоровить Дон и чувствуя, что на не воюющем фронте казаки стоят без дела, отдал приказ всем казачьим полкам идти на Дон, -- то было уже поздно. В это время, уже совершился красный переворот, и власть перешла к большевикам, начавшим чинить всякие препятствия пропуску казаков в Донскую область. Они обезоруживали их, и большинство казаков вернулось домой без пушек, без ружей, без пулеметов, без пик и шашек и совершенно деморализованными.

Ах, если бы Каледин еще в августе, как его просили, наплевал на Временное правительство, призвал бы казаков вернуться на Дон! Но Каледин в категорической форме отказался отдать такое распоряжение, мотивируя свой отказ тем, что Донские казаки должны до конца выполнить свой долг перед Родиной.

Вернувшиеся делегаты передали казакам ответ Донского Атамана и в результате, ни один полк не решился самовольно покинуть армию до самого последнего момента существования Временного Правительства и захвата власти большевиками. А если бы Каледин первым закончил войну, то его популярность на Дону достигла бы Небес! Впрочем, Каледин скоро поплатится за эту ошибку. А как говорил Тайлеран, ошибка, это даже хуже, чем преступление.