Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович

«Бегущая по волнам» была бригантиной непростой, по отделке — яхта, игрушка богачей. Но в трюмах перевозили настоящие грузы, и грузы ценные: пряности, кофе, табак, шёлк, чёрное дерево, красное дерево, железное дерево, сандал, а то и вовсе фарфор или стекло, и потому легкий запах сопровождал её, запах далёких и прекрасных стран.

— Знаешь, Селифан, — сказал он глядя на руку, которой только что держал стакан, — последние дни, вернее, последние ночи, мне снится странный сон: будто я хочу кого-то убить, застрелить из пистолета, вернее, не хочу, желания нет, тело двигается без моего участия, словно я — механическая кукла, автомат. И только я собираюсь выстрелить, как — раз! И кто-то руку мне отрубил. На этом сон прерывается, я просыпаюсь, вижу — и рука не месте, и я здесь. Но как я попал на «Бегущую по волнам» — совершенно не помню. Неужели я болен? Или это все сон?

— Сон по-гречески гипноз, — сказал Селифан.

— Ты хочешь сказать, что я под гипнозом? Что всё это — он показал рукой вокруг — лишь внушение? А на самом деле я в Феодосии, в тифозном бреду? Или зачарован гипностистом?

— Ты, Александр Степанович, человек взрослый, человек бывалый, потому скрывать правду я не стану, — ответил Селифан. — Сейчас-то ты как раз не под гипнозом. А вот в Крым приехал загипнотизированным. С задачей убить Врангеля. Задачу эту заложили глубоко, ты о ней ничего не знал до той минуты, пока не увидел барона. А как увидел — так и попытался застрелить.

— Попытался? Но не застрелил?

— И застрелил бы, да Мустафа отрубил тебе руку. Это он запросто — что-нибудь отрубить.

— Не складывается! Вот она, рука, на месте, — он помахал рукой перед носом Селифана. Ври, да знай меру, враньё должно быть складным и непротиворечивым.

— На месте, потому что пришили обратно. Наука, она много чего достигла, а достигнет ещё большего.

— Да? — он с сомнением посмотрел на свою руку. На секунду показалось, будто он видит шрам между предплечьем и кистью, но — только показалось. — Хорошо, пусть. Фантастическое допущение. Но кто же тот гипнотист, что меня заколдовал?

— А ты ещё что-нибудь видишь — во снах? — вопросом на вопрос ответил Селифан.

— Ничего особенного. Разве…

— Разве… — доброжелательно продолжил Селифан.

— Сон городничего, раза три уже видел. Или четыре? Пять? Две крысы неестественной величины у моей постели. Пришли, понюхали, и ушли.

— Значит, крысы, — вздохнул Селифан. — С них станет.

— Что — станет?

— Крысы тебя и загипнотизировали, Александр. Больше некому.

— Какие крысы? Наяву я их не очень-то и видел, в ДИСКе у нас крысы повывелись. Голодные люди — сущие коты иногда. Поймают — и на сковородку.

— Крысы разные бывают. Могут оборачиваться людьми. Думаешь — верный друг, а это крыса. Любишь прекрасную даму — а это тоже крыса. Крамскому однажды попалась такая…

— Какому Крамскому?

— Художнику. Помню, случилось у нас дело в восемьдесят первом, — начал было Селифан новую байку, но он отмахнулся. Зачем ему чужие истории, когда вот она, своя. Лара… Лара — вовсе не Лара, а мерзкий оборотень! Откуда бы у настоящей Лары взялся роскошный автомобиль с шофёром, дворец? Да и были ли она, настоящая Лара? И ведь верно — она похожа на «Незнакомку» Крамского, как он раньше этого не видел? Или видел? Всё, это, конечно, навеяно враками Селифана, но ведь может, может получиться недурной рассказ! Или даже повесть!

— О чём задумался, детина? — спросил Селифан, выводя его из задумчивости. — Нам ли печалиться? Ветер попутный, бежим мы резво, команда прекрасная, а впереди… — он взял паузу.

— Что — впереди? Куда мы идем? Зачем я здесь? Что вообще будет?

— Начну с последнего, — Селифан внезапно стал серьезным. — Что будет — не ведаю. Никто не ведает. Русская армия получила материальный базис, позволяющий переломить ход борьбы за власть. Но сможет ли — это зависит от многих причин, и ясных, и скрытых. Сумеет привлечь на свою сторону народ — то, не исключено, победит. Наше дело — поставить на доску недостающие фигуры, дать шанс на победу, а уж играть Врангель сотоварищи должен сам. Продержится осень — полдела сделано. На будущий год будет легче. Это первое.

Зачем ты здесь? А где ж тебе быть? В Крыму ты преступник, покушение на Главнокомандующего — это очень и очень серьёзно. Там тебя и белые не прочь допросить с большим пристрастием, и красные ликвидировать за провал порученного, да и с крысами всё неясно. Нет, друг мой, пережди год-другой-пятый на прекрасном острове.

— На каком?

— На Кубе. Там барон Магель устраивает деревеньку для тонких писательских душ. Карантин. Пусть переждут лихолетье — те, кто хочет переждать.

— Это вроде ДИСКа? — усмехнулся он.

— А что, разве плохая идея — ДИСК? Исполнение немножко подкачало, ну, так иначе и быть не могло, Петроград не вне событий, Петроград — само событие. На Кубе поспокойнее. Можно обдумать, что и как.

— Но… Кому я, русский писатель, нужен на Кубе?

— Себе, — наставительно сказал Селифан. — А если себе не нужен, так не всё ли равно, на Кубе ты, или в Воркуте?

И, утешая, добавил:

— Тебе понравится. Тебе обязательно понравится.

И запел, нельзя сказать, что неожиданно: Селифан любил петь, и даже немножко умел.

Песня была бодрая, воодушевляющая, и спустя десять минут они пели уже вдвоём:

Куба, любовь моя!

Остров зари багровой

Песня летит, над планетой звеня:

Куба, любовь моя!

КОНЕЦ