Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный
У кого-то в толпе вырвалось:
— Господи…
Кто-то рядом перекрестился. Кто-то нервно хохотнул. Священник дочитал и выдохнул наконец. Наступила на какое-то время тишина.
Уже на площади казаки активно принялись обсуждать услышанное, строить догадки касательно того, повлияет ли как-нибудь это на нашу жизнь.
— Выходит, мужика-то освободили. Кончилась ноне воля барина, — прошамкал старый казак Анисим, теребя ус.
— Ну, глядишь, полегче народу русскому жить станет, — вторили ему. — И тепереча порядок другой выходит.
— А чего по порядку-то? Царь сказал — и все, значит, так и будет!
— Царь сказал — это да, — вмешался третий.
— Да вот помещикам-то, глядишь, не люб манифест энтот, и взбунтоваться могут, — предположил Трофим Бурсак.
— Найдут укорот и на них, коли царь-батюшка так повелел.
Сзади кто-то не выдержал:
— Да какие глупости вы тут гуторите, казаки, чего нам-то переживать! Радоваться надо! Мужик воли дождался, это дело Господу Богу нашему любо! Мы, чай, в крепостях никогда не бывали, а мужику тяжко приходилось, вы ли не слыхали, как оно у помещиков-то живется?
— По-разному живется, — ответили из толпы. — Разное слыхал.
— То-то же!
Священник, вышедший к казакам, снова перекрестился и тихо проговорил, будто сам себе:
— За Богом молитва, за царем служба не пропадает.
Площадь загудела сильнее. Уже не шепотом, а разговорами.
— А землю им дадут? — спросила кумушка у стоящей рядом товарки.
— Землю… — фыркнула та в ответ. — Дадут, куда же мужик без земли-то. Да вот только, лишь бы не обманули лапотных, — вздохнула она.
— Не болтай, Лукерья! — тут же одернул ее муж. — Царь-батюшка повелел — значит, все, по совести, будет, по правде!
— Ага, казаки, — буркнул кто-то. — А иногородние в станицу тепереча потянутся? Теперь они цену на промыслы разные собьют — вот увидите.
Я слушал все это и ощущал, что даже у нас, на фронтире империи, на самом ее краю, этот манифест задел умы каждого. Я даже представить не мог, что сейчас происходит в каком-нибудь черноземном Воронеже или на уральских заводах, где крепостные порой трудились в скотских условиях.
Народ начал потихоньку расходиться, продолжая по дороге обсуждать, спорить, пересказывать и строить догадки.
Я подошел к Строеву, пока он на минуту остался один.
— Гаврила Трофимович, — сказал тихо. — Бумага сегодня только пришла?
Он глянул на меня внимательно.
— С утра, Гриша, гонец привез из Пятигорска.
— Потому и в церкви читали?
— Потому, — кивнул он. — Народ все равно на службу идет. Да и Прощеное воскресенье. Видать, не просто так пятое марта обнародовать манифест там, — он поднял указательный палец вверх, — решили.
Я еще с минуту постоял рядом с атаманом, размышляя, пока станичники не обступили его со всех сторон.
Люди расходились кучками, спорили, махали руками. Кто-то уже умудрился по памяти пересказать часть манифеста.
Я отступил к краю площади и вдохнул первый весенний воздух.
— Гриш, — тихо окликнул меня Аслан. — Домой?
— Домой, — кивнул я.
Мы всей семьей пошли к дому, и чем дальше, тем становилось тише. Только грязь под сапогами чавкала.
Алена, зайдя в дом, поспешила накрывать на стол, к ней присоединилась Настя. Татьяна Дмитриевна убежала к себе — видать, тоже что-то наготовила. Обедать в этот праздничный день мы собирались все вместе.
Только я сунулся в сени и приоткрыл дверь, как почуял запах блинов, и живот непроизвольно отозвался урчанием. Меня шутя прогнали во двор, чтобы под руками не мешался.
Дед курил трубку, сидя на чурбаке возле самого крыльца, Аслан переминался с ноги на ногу, видать, переваривая услышанное сегодня. А я приглядывал за Машкой, что разбесилась нынче и носилась по двору за Ванькой с какой-то хворостиной, то и дело валясь в мокрый снег.
Тут почувствовал что-то знакомое и приподнял голову. Это был мой боевой товарищ и, пожалуй, главный разведчик станицы Волынская — сокол Хан собственной персоной. Он спикировал вниз, в последний миг лихо сманеврировав, погасил скорость и уселся на перила.
И тут за плетнем послышался конский всхрап.
К воротам подъехал верховой в мундире. Сразу видно — военный, не из нашей станицы будет. На нем был накинут плащ, который покрывали множественные брызги, и сапоги совсем не по уставу были измазаны по голень в глине и грязи. Сразу видать, дорога служивому не простая выдалась.
— День добрый, станичники! Тут Прохоровы живут? — спросил он, пройдя во двор.
— Добрый. Так и есть, Григорий Прохоров. Чем могу?
Он достал из-за пазухи конверт, запечатанный сургучом, на котором стояла интересная печать, а рядом — еще какие-то три крохотные точки, непонятные для меня.
— По предписанию велено, — сказал он сухо. — Вручить лично Григорию Матвеевичу Прохорову. Под роспись.
Дед стоял за моей спиной и крякнул от услышанного. Машка и Ванька насторожились и бросили свои догонялки.
— Откуда это? — спросил я.
— Из Ставрополя, из канцелярии, — ответил он. — Дальше не мое дело.
Он протянул какую-то бумажку и карандаш.
Я расписался, что уж было делать. Он принял бумагу с моей скромной подписью, аккуратно убрал ее себе за пазуху и, кивнув, направился к своему коню.
А я стоял, пока был слышен стук копыт. Потом перевернул конверт в руках еще раз и внимательно стал его разглядывать. Что-то мне подсказывало, что внутри никак не поздравление с Прощеным воскресеньем лежит. И знакомое предчувствие скорых перемен меня стало потихоньку выбешивать.
Я сжал конверт так, что сургуч на нем лопнул, разлетаясь на снег.
— Да сколько уже можно-то! — вырвалось у меня, когда я поднял голову, уставившись в голубое мартовское небо.
Глава 12
Кукла для графа
Я стоял и какое-то время отрешенно смотрел на небо. Единственное, что мне хотелось сделать, так это пойти к бане и закинуть этот чертов конверт прямиком в топку. Ну ведь невозможно уже: никакого спасу от этих иродов нет, чтобы они там ни накалякали.
Если
