Блич: Целитель - Xiaochun Bai
Не ждал внезапного прозрения, голоса из ниоткуда или озарения.
Он просто делал то, что должен.
Дышал.
Боролся.
Жил.
И где-то внутри, под грудной костью, всё сильнее горело тихое, голубое пламя.
Время от времени он всё же слышал голос.
Не громкий, не явный — шёпот, будто ветер проходил сквозь трещину в сознании:
«Ты стал сильнее. Но не это важно.»
«Сила без смысла — просто способ умирать дольше.»
«Не спеши звать меня. Когда будешь готов — я сам назовусь.»
Эти слова не имели направления, они могли быть сном, могли быть истиной.
Но с каждым годом Масато всё меньше сомневался, что тот феникс, что когда-то мелькал в его сознании, действительно существует.
Просто ждал, когда он сам станет достаточно цельным, чтобы не разрушиться при встрече.
Три года.
Пять.
Может, больше.
Мир вокруг почти не изменился — всё тот же Сейрейтей, всё те же стены, та же вежливая тишина отряда.
Но Масато изменился полностью.
Теперь в его шагах чувствовалась уверенность, в руках — сила, а в глазах — спокойствие, которого раньше не было.
Его тело закалилось, мышцы приобрели твёрдость, реяцу стала плотнее, как будто душа наконец приняла своё тело за дом.
Он больше не выглядел хилым целителем.
Даже офицеры из других отрядов начали поглядывать с лёгким уважением — и, может быть, каплей страха.
Но он всё равно улыбался по-старому — лениво, устало, как человек, который знает цену каждому вдоху.
Иногда Унохана просто наблюдала за ним издалека, не вмешиваясь.
В её взгляде было что-то похожее на грусть.
Может, потому что она знала, какой ценой приходит понимание.
Может, потому что видела в нём нечто, что напоминало ей саму себя — ту, до того, как в её руках впервые пролилась кровь, которую невозможно было смыть.
— Ты стал молчаливым, — однажды заметила она.
— Я просто устал слушать себя, — ответил он.
— Хороший признак, — сказала она. — Значит, скоро услышишь кого-то другого.
Он понял, что она имеет в виду, но не стал спрашивать.
Всё, что нужно, должно прийти само.
Шли годы.
Менялись поколения студентов Академии, прибывали новые целители, уходили старые.
А он всё тренировался.
Иногда сражался с новыми офицерами — чтобы проверить себя. Иногда просто сидел в тишине, глядя на пламя лампы и думая, что жизнь — это не путь вперёд, а постоянное возвращение к самому себе.
И вот однажды, на рассвете, когда воздух был особенно холодным, а дыхание превращалось в туман, он почувствовал — что-то изменилось.
Не во внешнем мире.
Внутри.
Пламя под рёбрами стало горячее.
Реяцу вибрировала иначе — ровнее, глубже, как будто кто-то наконец открыл дверь, которая была закрыта слишком долго.
Он закрыл глаза.
И на мгновение всё вокруг исчезло.
Снова — то самое небо. Голубое. Без горизонта.
Но теперь в нём что-то двигалось.
Вдалеке, среди света, расправляло крылья существо.
Его перья горели тем же голубым пламенем, что жилo в его ладонях.
И впервые за все годы Масато не испугался.
Он просто выдохнул:
— Хоко…
Птица подняла голову.
И в её глазах вспыхнул тот самый свет, в котором было всё — боль, сила, покой.
Он открыл глаза.
Двор был тот же.
Но в руках меч светился мягким голубым светом.
Не ярко — будто дышал.
Масато улыбнулся.
Он ещё не знал имени своего дзампакто.
Но знал — теперь это вопрос времени.
— Кажется, я начинаю понимать, капитан, — сказал он вечером, когда пришёл к Унохане.
Она отложила перо, взглянула на него и чуть заметно кивнула.
— Тогда готовься.
— К чему?
— К последнему уроку.
Она поднялась, и в её глазах на миг мелькнул старый, знакомый блеск — тот, что можно было увидеть только у тех, кто познал смерть.
— Твоя душа дозрела. Теперь посмотрим, выдержит ли она рождение.
Масато поклонился.
И впервые за все годы не почувствовал ни страха, ни сомнений.
Только ожидание.
* * *
Небо стояло низко, давило на плечи.
Воздух был густой, тяжёлый, будто весь Сейрейтей знал: сегодня что-то изменится.
Масато стоял на тренировочном дворе.
Руки дрожали от напряжения, но взгляд был спокоен.
Перед ним — капитан Унохана, в её глазах отражалось утреннее солнце, бледное и холодное.
Она не брала бамбуковый меч.
Сегодня — настоящий клинок.
Масато не отставал, в его руках был его дзампакто.
— Готов? — спросила она тихо.
Он кивнул.
— Я готов настолько, насколько может быть готов человек, которого вот-вот убьют.
Она слегка улыбнулась — едва заметно, с тем оттенком печали, который бывает у тех, кто уже не верит в лёгкие пути.
— Тогда начнём.
Первый удар — чистый, как дыхание.
Он отбил. Второй — скользящий, резкий, словно ветер.
Парировал снова.
Но третий… он не успел.
Клинок разрезал воздух, и лишь чудом не рассёк шею — металл прошёл в сантиметре от кожи, оставив след реяцу, как ожог.
«Она серьёзна.»
В груди что-то похолодело, но не от страха — от понимания.
Она больше не сдерживалась.
Не обучала.
Она испытывала.
Каждый её шаг был как смерть, каждый взмах — как приговор.
Он отбивался, отступал, лечил себя на бегу, чувствовал, как ноги скользят по камням, как дыхание сбивается, а сердце отбивает ритм отчаяния.
— Ты медлишь, Масато, — её голос прорезал воздух. — А мир не ждёт. Как и я. Я жду результатов. Ты лечишь боль, но не знаешь, что делать, когда боль становится всем.
Он сжал зубы, рванулся вперёд.
Клинки столкнулись, разлетелись искрами.
Он ударил — впервые не защищаясь, а атакуя.
И на миг — миг! — в глазах Уноханы мелькнуло удивление.
Но она ответила.
С такой скоростью, что мир словно оборвался.
Удар.
Боль.
Он не успел даже вдохнуть — кровь брызнула из рассечённой груди, горячая, яркая.
Он упал, задыхаясь, но поднялся.
Сколько бы она его не била, он всегда поднимался.
— Ещё… — прохрипел он. — Давайте… ещё… Я ещё не закончил…
Она шагнула.
Её клинок сиял мягким, прозрачным светом — но в нём не было жалости.
Только истина.
— Какая жалость. У меня были надежды на тебя, но похоже, ты лишён таланта. Умри с достоинством, если сможешь, — сказала она.
И ударила, пронзив грудь Шинджи своим клинком.
Всё стихло.
Боль превратилась в холод.
Звуки исчезли.
Мир — растворился.
Он стоял в пустоте.
Опять это небо.
