Гость из будущего. Том 3 - Владислав Викторович Порошин

ментам, того самого нашего невезучего парня. Однако бедолаге удаётся в последний момент ускользнуть от преследователей и запрыгнуть в мимо проходящий товарный состав, который идёт куда-то на Урал. Затем весь больной и раненый главный герой приползает в маленькую деревушку, отстоящую далеко от больших городов, где местные жители его буквально вытаскивают с того света. А потом наш парень, словно родившийся заново человек, осознаёт, что в душе осталось место для чего-то доброго и хорошего, и влюбляется в одну милую селянку.

— Как интересно, — пискнула одна из женщин.

— Очень интересно! — раздражённо буркнул Василий Шукшин.

— И вдруг в один прекрасный день в деревню входят беглые зеки, — продолжил я. — А в деревушке кроме участкового, что проживает в соседнем селе, нет никакой власти. И тогда наш бывший вор-рецидивист поднимается на защиту людей, которые его вылечили и поставили на ноги. Он сам своими силами одного за другим убивает и калечит бандитов, но в финальной схватке с главарём получает смертельное ранение и умирает на руках любимой женщины, как герой. А на финальных титрах тело главного героя хоронит вся деревня под белыми берёзами.

— Хи, хи, хи, — вдруг захныкала одна из женщин. — Жалко вашего парня, — пролепетала она. — А может быть не надо его убивать, пусть живёт счастливо.

— Разберёмся, — прорычал Шукшин. — Ладно, я подумаю. Пошли, а то нас уже заждались.

* * *

На следующий день, в среду, во второй половине зарядил унылый моросящий дождь. Многочисленные участники кинофестиваля опять разъехались по разным творческим встречам, поэтому и посёлок, и дача хирурга Углова заметно опустели. Мне удалось выпросить в «Доме творчества» пишущую машинку и, наконец-то уединившись на веранде, приступить к сценарию второй части «Тайн следствия».

Кроме меня в доме остался и Владимир Высоцкий. Его почему-то тоже не приписали ни к одной из десяти творческих бригад. И теперь он бренчал на гитаре, оглашая дом печальными аккордами, и сочинял песню на тему: «Почему аборигены съели Кука?». И если я работал тихо-мирно и никому не мешал, то Владимир Семёнович каждые десять минут спускался из мансарды и повествовал о непростых отношениях между дикими аборигенами и известным мореплавателем специально для меня.

— Послушай, Феллини, новый припев написался, — сказал он, заглянув на веранду.

— Издеваешься? — прорычал я.

— Так в последний раз, — улыбнулся детской наивной улыбкой будущий кумир миллионов и, ударив по струнам семиструнной гитары, запел:

Но почему аборигены съели Кука?

За что — неясно, за что — неясно.

Мне представляется совсем простая штука.

Но про неё петь неловко, а напрасно.

— Как? Ха-ха-ха! — загоготал он.

— Вы-соц-кий! — рявкнул я. — Не издевайся, прошу тебя как интеллигентного человека в последний и крайний раз. Какая тебе штука представляется?

— Ясно какая, — захихикал поэт, — «мужской корень женьшень». А что? У аборигенов так заведено. Если ты съел ноги своего врага, то будешь быстро бегать. Проглотишь мозг, начнёшь соображать, как Эйнштейн.

— И если съешь ты хрен без соли и без лука, то будет сильным твёрдым длинным, как у Кука! — пропел я, раздражённо выкрикнув имя прославленного морехода. — Так⁈ Умоляю, дай поработать!

— Да, работай, кто ж тебе мешает? — пробурчал Высоцкий и, отставив гитару, подошёл к моей пишущей машинке и взглянул на буквы, которые я с большим трудом напечатал одним пальцем. — Не густо, — усмехнулся он, увидев всего три предложения.

«Попишешь тут», — зло подумал я, так как кроме хулиганского музицирования, мысли нет-нет да и возвращались к теме моего отравления. Я даже схему нарисовал: кто, где находился, когда в мой лимонад плеснули приворотного зелья. И около стола находились: сестры Вертинские, Фатеева, Кустинская, Валентина Титова, Люда Марченко и Валя Малявина. Я-то грешным делом сразу подумал на нашу гримёршу Лидию Сергеевну. Однако она сидела около Гены Шпаликова и слушала, как тот поёт. Получалась очень запутанная комбинация. Это только кажется, что тема деревенской магии со своими порчами, сглазами и приворотами — ерундовая. На самом деле в артистической среде, где народ впечатлительный, эмоциональный и суеверный, подобное случается на регулярной основе.

Допустим, смотришь на известного артиста, статного и красивого мужчину, на которого вешаются поклонницы. И вдруг, как по волшебству, рядом с ним оказывается неприметная и порой даже несимпатичная женщина. Однако такое «семейное счастье» бывает горьким и скоротечным, ибо артист начинает пить как не в себя, стремительно теряет здоровье, работу, попадает в разные неприятные передряги и кончает жизнь трагически в течение трёх-пяти лет. Я покосился на Высоцкого и вспомнил, что у него тоже в последние три года жизни появится юная поклонница.

— А здоровскую ты историю вчера Васе Шукшину рассказал, — хохотнул он. — Кстати, он уже и название придумал для фильма — «Один в поле».

— Какой «Один в поле»? — опешил я. — Я вчера просто пошутил.

— Ты пошутил, а он сценарную заявку с самого утра строчит, — пророкотал Владимир Семёнович. — Стрельба, погони, драки, а какие диалоги можно шикарные написать: о жизни, о любви, о перерождении. О том, что у каждого человека всегда есть второй шанс, чтобы свою судьбу переиначить. Эх, я бы сыграл такого отчаянного парня. Надо будет с Васей это дело обмыть и обмозговать, ха-ха.

— Снимайте, что хотите, только дайте человеку поработать, — буркнул я и уставился на начало своего нового сценария.

Как вдруг на крыльцо дачи ворвалась наша администратор Фрижета Гургеновна. Она несколько раз тяжело вздохнула, пытаясь восстановить, сбившееся от бега, дыхание и выпалила:

— Феллини, бросай всё! Там в кинохранилище твой фильм сожгли!

Глава 12

Кинохранилище в «Доме творчества» представляло собой комнату с множеством деревянных полок, где покоились железные коробки с киноплёнкой. Оно мало чем отличалось от библиотеки, только вместо корешков разноформатных бумажных книг, на нас смотрели однотипные металлические оболочки хорошо воспламеняемых плёночных кинофильмов. И хоть на окнах хранилища имелись решётки, а дверь запиралась на основательные замок, на плиточном полу валялись четыре почерневшие от пламени коробки, в которых от моего кино остался только презренный пепел.

Фрижета Гургеновна, дабы успокоить меня, аккуратно гладила по плечу, а за спиной сурово сопел Владимир Семёнович Высоцкий. И сама эта дикая ситуация, что какой-то идиот и недоумок, желая отомстить, дошёл до порчи государственного имущества, требовала какой-то моей реакции. Поэтому выждав три секунды, я закричал,