Круговерть бытия - Александр Дорнбург

из которой потекла кровь. Я понял, что в моем случае говорить: "больше все равно нет, режьте меня" совсем не вариант.

— Хорошо! Пятьсот рублей!

— Мало! — после чего последовал еще один укол в шею.

Лимит превышен. Ладно, поторгуемся чисто из любви к искусству. Дольше проживу.

— Семьсот!

Торги шли долго и упорно, чтобы не утомлять всех скажу, что сторговались мы на сумме в три тысячи. Эквивалент сотни крепостных. Естественно, таких денег у меня не было даже в проекте. Так что, я тоже обманывал турок. Да и какие договоры могут быть с подобными людьми?

Но в отличии от меня, турки могли сразу жестко наказать своего пленника за ложь. Так что знаменитый Ку-клукс-клан покажется вам хором мальчиков-зайчиков. Упомяну здесь хотя бы самый простой вариант. Накидывают тебе петлю на шею, наклоняют и кончик веревки обматывают вокруг полового члена.

Потом бьют плеткой по спине, ты судорожно выгибаешься и сам отрываешь себе хозяйство. Под корень. И это только один вариант из тысячи возможных. Как гласит старинная неаполитанская пословица: «Ласки дьявола выдержит только сильное сердце». Ужасный век...

Придя к соглашению, благодаря которому меня временно оставили в живых, турки бросили мне какие-то донельзя грязные, вонючие лохмотья и жестом приказали одеться в них. Вещички-то в стиле шик-модерн. При других обстоятельствах я даже мысли не допустил бы облачиться в такую мерзость, полную всяких насекомых и насквозь пропитанную потом и грязью, но теперь для меня не было выбора: или щеголять почти в костюме Адама, или воспользоваться любезностью своих грабителей.

Я, содрогаясь от омерзения, набросил на себя неизвестно кому принадлежавшие хламиды, которые, в сущности, представляли из себя одно сплошное собрание дырок и прорех. Теперь я готов был начать успешную карьеру нищего.

Когда переодевание было окончено, мне без церемонии скрутили руки назад, после чего конец аркана взял какой-то татарин.

Видимо, большой специалист по крупному рогатому скоту. Может быть, даже пребывающий с ним в прямом родстве. Судя по запаху, мыться этот субъект ненавидел. Учитывая же, что эти дети природы ссут и срут где придется, аромат от него шел просто убойный.

— Це, це, це, — защелкал чучмек языком с таким равнодушным видом, как будто имел дело с бараном, и для вящей вразумительности взмахнул над моей головой плетью.

Совсем чернозадый берега попутал! Свою мать будешь так в публичный дом на веревке водить!

Я вспыхнул и яростно рванулся в связывавших меня веревках.

— Эй, ты, как тебя! — закричал он курносому парню, стоявшему тут же. — Скажи ему, что я на веревке не пойду. Я Вам не баран, а русский офицер. — И для придания своим словам большего эффекта я с решительным видом уселся на землю.

Зря я это сделал.

Потому, что увидя этот демарш, татарин пришел в неистовую ярость.

— Дэле мастагата, гяур керестень! — завопил он пронзительным голосом, обнажив гнилые пеньки зубов. — Как ты, гяур, осмеливаешься еще не слушаться, когда я, Мурад, сын Нурлана, приказываю тебе. Ты усаживаешься, как будто я пригласил тебя к себе в гости! Постой же, неверная собака, я сумею сделать из тебя самого послушного осла, какого ты только когда-нибудь видел.

Говоря так, Мурад вплотную подошел ко мне и, изо всех сил, сплеча принялся стегать меня толстой ременной плетью. Маленькие, глубоко запавшие глаза нехристя засветились, как у волка, а лицо перекосилось от свирепой жестокости. Чувствовалось, что амбиции у этого куска дерьма непомерные, а серого вещества в его тупой башке не больше, чем у спаниеля.

Напрасно я тут же вскочил на ноги! Хотя и пытался уклониться от сыпавшихся на тело ударов, но Мурад прочно удерживал меня арканом, и я, в конце концов принужден был покориться басурманской воле. Я понял, что жизнь моя висит на волоске. А само существование на белом свете зависит от капризов и прихотей любого из этих дикарей. Стоило кому-нибудь захотеть, и он мог забить меня плетью, заколоть кинжалом, подвергнуть каким угодно мукам и унижениям. Меня превратили в раба.

От одной этой мысли сожаление, гнев, страх и отчаяние навалились на меня с такой силой, что я едва не упал на колени. Стало тяжело дышать.

Весь избитый, окровавленный, задыхаясь от бессильной злобы и отчаяния, опустив голову, зашагал я подле своего мучителя, чувствуя над собой его плеть, которой он время от времени похлестывал меня по обнаженным плечам. Такого унижения, я не испытывал ни разу в жизни. Беда! Жизнь моя разбилась на тысячу мелких осколков.

Через два часа нашего скорбного ( для меня) пути мы вошли в какой-то татарский аул. Между тем временем, когда я был свободным человеком, и моментом, превратившим меня в раба, легла целая вечность. Да, неприятные перемены, ничего не скажешь.

Как бы погруженный в тяжелый кошмар, все это время шагал я, не чувствуя ни усталости, ни боли, не замечая ран, которыми быстро покрылись мои, не привычные к ходьбе босиком, ноги.

В этом селении у меня сразу возникло чувство беспокойства, мне казалось: сейчас что-то произойдет, и то, что произойдет, будет страшным. Потому как в ауле моя жизнь снова подверглась огромной опасности. Здешние джигиты принимали участие в нашей ловле и один из них попал казакам под горячую руку. Из-за чего и помер. С нашей стороны это была чистая самооборона. Но не так считали местные татары.

Свирепые дикари изрубили казаков, отсекли им всем четверым головы и, раздев тела донага, бросили на растерзание хищникам. И теперь страшные, изуродованные головы моих товарищей, с отрезанными ушами и носами, с вырванными глазами торчали на острых шестах вокруг аульной мечети, и мальчишки с визгом и воем, подобно чертенятам, вертелись вокруг, плюя и бросая в них грязью. Не фига себе примочки для учреждения культа! Жуткое зрелище. Кошмар какой!

А тем временем на поле боя голодные шакалы по клочьям разнесут тела станичников, далеко на все стороны растащат кости, и никто никогда не узнает места, где геройскою смертью легли четыре храбрых казака, не пожелав спасаться врассыпную, а решив: лучше умереть, да вместе, поддерживая один другого до последнего издыхания.

Естественно, аульные татары очень жаждали прирезать и мою скромную персону. Они небольшой толпой обступили наш маленький караван, порываясь вцепиться мне в горло. Меня начали хватать, пихать, тыкать под