Валерий Белоусов - Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

— Это ты верно, парнишша, баешь. Почему нас не спросили, когда решали отдать Финляндии землицу, на которой и мы живем, и наши деды-прадеды проживали? Ведь это должен решать сам народ, всем миром! Я бы вот высказал несогласие передать Финляндии землю, принадлежащую Советскому Союзу! Хер финнам в зубы, а не мой родимый Цып-Наволок.

— Чего ворчите, мужички? — насмешливо спросил обозников неслышно подобравшийся чекист. — Ай воевать не хотите?

— Не хотим. — Солидно, решительно и твердо ответил седой, кряжестый мужик, истово двуперстно перекрестившись. — Вот те Крест Честной, не хотим. Но ведь надо!

… Когда мы, прихватив из костра головню, принялись разжигать в стороне свой костерок, чтобы не смущать более затихших карельских колхозников, по недоразумению одетых в шинели, я осторожно спросил Лациса:

— Думаю, что у их особиста скоро работы прибавится?

— Ох, Владимир Иванович, дорогой ты мой… Делать сейчас особистам больше нечего, как болтунам языки урезать. Во-первых, на каждый роток не накинешь платок! А во-вторых, в чем-то они и правы… Партполитработа у нас в войсках ни к черту, сплошной формализм. Бывает, возьмет политрук газету «Правда» и передовицу зачитывает. Как в Гражданскую, скажи, а? И это на двадцать третьем году Советской власти! Чай, ликбез уж давно провели, чтобы громкие читки устраивать… А работа у особистов сейчас есть, да еще какая. Вот, я в Питер когда мотался, знакомого встретил, помните, он мне еще письмо красноармейцев читать давал? Так вот, как-то рано поутру пару дней тому назад пограничники заметили свежую лыжню, убегавшую в сторону Финляндии. Пустились в погоню и настигли средних лет финна. Весь распаренный, он, шатаясь, шел на запад. Молчал долго, но у нас и не такие кремни раскалывались! Выяснили: лыжник идет из Кандалакши в Финляндию, за ночь преодолел аж сто километров. «Неужто за ночь?» — не поверили особисты. «Да, — отвечал финн, — меня ведет великий неустрашимый дух Сису!» Вот это, точно враг…

— Насчет замполитов я с Вами. Арвид Янович, согласен… Говорить складно они не всегда мастаки, верно. Зато пример, как за Родину геройски погибнуть, всегда готовы подать…

— Нахрен надо гибнуть! — проворчал Лацис. — Как я слышу про героизм, так сразу понимаю: кто-то что-то упустил. На хорошей войне героизму вообще не место! Героизм, это когда надо дырку затыкать, а какая-то штабная сволочь батарею снарядами не обеспечила… За Родину умереть — дело святое. Но пусть уж лучше финны за свою родину умирают. А мы еще поживем… Вот, Вам еще ребеночка поднимать надо! Да еще и …это…

Помолчав минутно, Лацис вдруг выпалил:

— А давайте, мы с Вами наших в медсанбате проведаем, как там они? Тут напрямую, через лес, восемь километров! Пробка эта, я так думаю, до утра. Да нам и спешить пока нечего. Потому как — ну, притащим пушку на СПАМ, и что? Да там сейчас и без нас забот полон рот…Поставят её в дальний уголок, скажут — ждите! Пока еще с Кировского рембригада к нам приедет! Все одно день-другой проканителимся… Так что, может, сбегаем? Тем более, что Ваша девушка там так и застряла…

— Как застряла? Какая девушка? — оторопел я.

— Да Наташа ваша… Слушайте, упорная такая, мне аж за Вас страшно. Её три раза в Ленинград выгнать хотели, вотще. Помогает медсестрам, раненным стихи читает…

— Какие стихи? — тупо спросил я.

— Светловскую «Гренаду»., — пояснил Лацис.

«Вот ведь паршивка!» — подумал я и твердо себе пообещал: — «Увижу, задницу ей, дурр-ре белобрысой, надеру!»

Наташу я, к несчастью, увидел… Но обещание свое не сдержал.

26

… — Свейки,[66] Владимир свет Иванович! Что, опять? — чуть полуобернувшись и опершись на лыжную палку, иронически поприветствовал меня свежий как утренний розанчик товарищ Лацис.

Я выплюнул изо рта набившийся туда снег и мрачно прохрипел:

— Ну, опять…

Потом приподнялся на колени и снял с ноги свою левую лыжу. Лыжа правая снялась с валенка сама и уехала, мерзавка такая, вперед.

Ну как объяснить деревенскому человеку, родившемуся в дремучих чащобах Рундале (чащобах, само собой, исключительно с точки зрения цивилизованного европейского человека! По сравнению с нашей тайгой… И вообще, супротив нашего Енисея их Балтика просто лужа!), вставшего на лыжи еще до того, как научился толком ходить и бегавшего в школу за тридцать верст, да все по лесу, что я лично предпочитал вместо того, чтобы вместе с однокурсниками торить лыжню на Черной речке, лучше посидеть в уютной библиотеке! А в юнкерском у нас физкультуры особенно и не было: война-с, не до того…

Сказать стыдно, но я и на велосипеде ездить не умею… Вот такой я пельмень. Хоть и бывший сибирский.

Лыжи, две пары, привез из Питера неутомимый Лацис, чудом выхватив их в самый последний момент с лыжной спортбазы Кировского завода. А вот пьексы[67] достать уже не смог, просто не хватило! Все лыжи с принадлежностями отобрал у профсоюзников райком партии, для формирующегося из добровольцев лыжного батальона.

А на интендантских складах нашего северного Ленинградского Военного Округа, где зима с ноября аж по март, лыж просто не было. И ходить на них, кроме спортсменов СКА,[68] почти никто толком и не умел… А как же картина Грекова «Ворошилов и Буденный на лыжной прогулке»? Предполагаю, что Климент Ефоремович позировал виднейшему военному художнику Страны Советов прямо в студии…

И вот вам результат: я уже мокрый от пота, хоть выжимай, а Лацис даже и не запыхался.

— Вы как там, часом не ушиблись? — заботливо спросил меня чекист.

— Ерунда-с! В медсанбат же идем…, — пошутил я, потирая правое, довольно сильно убитое колено. Черт, синяк, наверное, будет.

— Ну да, ну да. Там уж найдется, кому Вам первую помощь оказать! — совершенно по фарисейски в ответ закивал Арвид Янович. Скотина такая. Я ему про надпись на стволе еще припомню!!

Пошли дальше… Вокруг нас плавно и нудно, до сонной одури, крутился густой смешанный лес. Казалось, что мы не едем, а стоим на месте, а вокруг нас бесконечной лентой, как в бабушкином «волшебном фонаре», медленно плывут то низкие и густые хвойные лапы, то белоснежные, будто светящиеся изнутри призрачным молочным светом стволы карельских красавиц берез…И все это покрывал белейший снег, снег, снег…

Впрочем, пейзаж я особо не рассматривал. В лыжне бы удержаться, которую заботливо прокладывал для меня чекист.

Господи, ну скорей бы уж… Лучше бы мы поехали на тракторе! Да все Лацис, куркуль латышский, воспротивился: топлива ему, видите ли, на себя тратить было жалко! Впрочем, ему самому такая прогулка, как видно, не в тягость а в радость…

Задумавшись, я просто почти уткнулся носом в широкую спину Лациса. Тот стоял, опершись на лыжные палки, недвижно… И, как мне вдруг на миг показалось, хищно, как волк, нюхал воздух.

— Что это Вы…

— Т-ш-ш…, — он поднял вверх палец в трехпалой перчатке. — Тихо. Вы что-нибудь слышите?

Я старательно прислушался… Шумел ветер в верхушках сосен… чуть скрипнул березовый ствол… снег, чуть шурша, просыпался с еловой ветки…

— Ничего не слышу! — шепотом ответил я.

— Вот и я ничего. А это неправильно! Ведь мы в полусотне метрах от медсанбата! Там должны быть слышны голоса… звук топора — ведь колет же там кто-то дрова, да? Да их собачка ни разу даже не тявкнула!

— Откуда там собачка? — поразился я.

— Да есть там такая, беленькая дворняжка. Прибежала со сгоревшего, верней, сожженного финнами хутора. Хвостик крючком, сама брехливая… а сейчас вот, как убитая, молчит. Странно?

— Может быть, спит?

— Может быть. Владимир Иванович, а достаньте-ка Вы оружие.

Я вытащил из кобуры старенький, потертый наган, выпущенный Императорским Тульским Оружейным Заводом в те приснопамятные времена, когда я еще Карла Маркса под партой на уроке латыни читывал (Почему не маузер? Зачем он мне? И стрелять-то ведь я толком не умею. Из такого несерьезного оружия, я имею в виду. Мои интересы начинаются с четырех дюймов…) и засунул его за пазуху.

Лацис быстро и бесшумно проверил сначала один пистолет, затем второй — сунув их себе куда-то в подмышки, скинул с плеча длинную СВТ (Самозарядная винтовка Токарева обр. 1938 года, находится в массовом выпуске с июля 1939. Очень дорогое и крайне эффективное семи-автоматическое[69] оружие, не лишенное, впрочем, некоторых весьма существенных недостатков. Прим. Переводчика) (Зеленый до оскомины виноград, да, Юсси? Прим. Редактора), перевесив её по-охотничьему.

— Ну, пошли…Чего уж тут без толку стоять… Как мой батя покойный в таких случаях говорил: Strādā smagi — viegli mirsi!

— А как это будет по-нашему?

— А по — вашему это будет: чем тяжелее работаешь, тем легче помрешь. Чуть отстаньте от меня, хорошо? Только уж больше не падайте. Очень Вы это шумно делаете…