За храбрость! - Андрей Владимирович Булычев

1806 год. Так уж получилось, что отделению Гончарова выдавали сразу две «трети», и драгуны, сопя от удовольствия, пересчитывали серебро.

– Ну всё, ты последний, Гончаров, – произнёс полковой казначей, отсчитывая рубли. – Твои все из отделения уже получили, окромя Балабанова, но тем, кто в госпиталях, им жалованье отдельно вручат. Так, вот девять рублей тебе из двух «трете́й», и ещё к ним двадцать копеек причитается. Гривенник, сам знаешь, по удержанию госпитального и лекарского сбора на вычет пошёл. Пересчитал? Всё верно?

– Так точно, верно, – откликнулся Тимофей, затягивая тесьму на кожаном кошеле-мешочке.

– Ну, тогда расписывайся. Яков, бумагу ему дай. – И писарь казначея пододвинул младшему унтер-офицеру заляпанный кляксами листок.

Для чинов драгунских полков установленный годовой размер жалованья в 1812 году был следующим:

Шеф полка – 1800 рублей

Надзиратель за больными – 38 рублей

Полковник – 950 рублей

Вахмистр – 38 рублей

Подполковник – 558 рублей

Вагенмейстер, мл. штабной писарь – 38 рублей

Майор – 434 рубля

Штаб-трубач – 38 рублей

Капитан – 340 рублей

Квартирмейстер – 17 рублей

Полковой доктор – 306,7 рубля

Квартирмейстерский и казначейские писари – 17 рублей

Штабс-капитан – 340 рублей

Фанен-юнкер – 17 рублей

Поручик – 237 рублей

Трубач – 17 рублей

Берейтор – 220 рублей

Младший унтер-офицер – 14 рублей

Младший лекарь – 206 рублей

Рядовой драгун – 12 рублей

Прапорщик – 200 рублей

Цирюльник – 12 рублей

Аудитор – 200 рублей

Лазаретный служитель – 12 рублей

Оружейный мастер 200 рублей

Церковник – 12 рублей

Священник – 110 рублей

Кузнец, плотник, ученики полковых мастеровых – 12 рублей

Коновал (фаншмит) – 102 рубля

Профос, фурлейт – 8 рублей

Костоправ, ложник, седельник, старший писарь – 60 рублей

«Денщицкие деньги» офицерам – 7 рублей 30 копеек

(Жирным шрифтом выделены «строевые» чины драгунского полка.)

– Ох ты, ну теперяча всего себе накуплю, – бряцая серебром, проговорил довольный Ярыгин. – А чего, зазря, что ли, пулю словил и опосля столько в госпитале промаялся? Могу и позволить себе чего-нибудь такого, чего-нибудь эдакого. В баню хочу сходить, в турецкую, там, говорят, купели с тёплой водой и камни везде белые, шибко нагретые, а ещё пар такой мягкий, душистый. И турчанки стройные под музыку прямо перед тобой танцуют, ох и хорошо! Калюкин, идёшь со мной? Мне одному несподручно как-то.

– Нет там турчанок, Ванька, не слушай ты дурака рыжего, – проговорил ворчливо Кошелев. – Там одни мужики волосатые, в простыни завёрнутые. И ещё ведь цельный пятиалтынный[12] за такое дело отдашь. Лучше уж в обычную, нашенскую за медный пятак сходить. Стёпка, а ну-ка хватит лясы точить, в общую казну деньгу́ гони! Давай, давай, все уже, окромя тебя, сложились. А то на бани и на прочую дурь прогуляешь, ещё и в кабак не дай Бог завалишься.

– Не, ну чего я, совсем, что ли? – пробубнил, снова пересчитывая получку, Ярыгин. – Я без свово общества хмельное ни-ни, договор же. Сколько мы там в артель нонче вкладываем?

– Сколько, сколько, – передразнил его Кошелев. – Как будто не слыхал. По четыре рубля с каждого носа.

– Да-а, больше половины, – вздохнув, произнёс Степан и протянул четыре рублёвые монеты артельному казначею. – Только-только вот богачом себя почувствовал и тут же опять в нищету вошёл.

– Иваныч, может, по такому случаю для хорошего приварка харч подкупим? – спросил отделенного командира Федот. – Как бы Рождество уже завтра. Ну и по такому случаю, может, к шинкарю Зурабу зайти? Лучше уж всем тут сообща вечерком хмельное пригубить, чем вон дураков рыжих потом из питейных мест вытаскивать.

– Ну, если аккуратно, то почему бы и нет, – нахмурившись для порядка, строго проговорил Гончаров. – Только ты уж давай, Федот Васильевич, сам с этим делом разберись, а то молодых точно охмурят. Казна отделения в твоих руках, так что решай, чего нужно для праздничного ужина, а я-то не против.

– Добро, – сказал Кошелев. – Ваньки, а ну слухай сюда! Как только свечереет, со мной пойдёте. Лишние глаза тут ни к чему, так что мы с вами осторожно потемну всё сделаем. Завтра Макара очередь готовить, мужик он опытный, чай, не испортит, не пережжёт нам кашу. Небось, расстараешься, Макар?

– Дэк а чего бы и нет? Само собой, расстараюсь, – уверил штопавший прожжённый сапог Хребтов. – Сальца с маслицем только прикупите поболее, Васильевич. Я вам такую кашу завтра сварю, язык проглотите.

Глава 2. Гарнизонная служба

Рождественская неделя пролетела, и началась будничная гарнизонная жизнь. Примерно раз в декаду драгуны заступали в караул или несли дозорную службу, объезжая окрестности Тифлиса. Полковое начальство сильно не гоняло, лишь изредка, скорее для порядка, проводило учения и строевые смотры. Выбитое во время похода второе отделение Ступкина вскоре было восстановлено, в него ушёл обратно со своим штуцером Кузнецов Илья и перевели для комплекта Мирона. В конце января из госпиталя вернулся Балабанов. Теперь по вечерам, после ужина, артель слушала жуткие истории про то, как доктора за минуту отпиливают ножовками руки и ноги, ковыряются щупами внутри ран и даже, о ужас, сверлят или долбят особыми стамесками черепа.

– Посерёд декабря, как раз за неделю до вашего возвращения, обоз с рекрутами из Моздока в Тифлис подтянулся, – рассказывал Елистрат. – Так в ем половина молодых была обморожена. Своими глазами видел, как лазаретные служки тазы, полные отрезанных пальцев и стоп, в конце дня на улицу выносили. Жуть жуткая, братцы! Не приведи господь с антоновым огнём к врачам нашим попасть, всё порежут!

– И на кой она потом такая жизнь с культёй, – вздохнув, горестно проговорил Хребтов. – Одно мучение. Нет, братцы, если со мной, не приведи господь, такое приключится, вы уж меня лучше сами тихонько пристрелите. Не хочу…

– Иди ты! Болтаешь! – высказался Кошелев. – И с культёй люди живут, и многие очень даже прилично пристраиваются. Вот персов и турку одолеем, медали, как мы, старослужащие, от амператора получишь и будешь опосля представительный вид иметь. Хоть будочником, а хоть надзирателем за благочинием в уездном городке, ежели не дай Бог уж такое случится, завсегда с культёй сможешь пристроиться. Везде тебе от простого обывателя уважение и почёт будет. Окромя жалованья, ещё и какой-никакой пенсион от казны за службу будет прилагаться. Так что дурь-то тут не неси! Солдат есть государственный человек и даже в отставку вышедший под крепость помещичью более не попадающий.