Меткий стрелок - Алексей Викторович Вязовский

аду, говорил он, были проблески человечности: тайком переданный кусок хлеба, ободряющее слово старого раба, учившего его читать по Библии тайком, по ночам, рискуя всем.

Потом пришла Война. Слухи о свободе, о Линкольне, о синей армии Севера доходили и до их плантации. Джозайя рассказывал, как однажды ночью он решился бежать. Один, без ничего, полагаясь только на звезды и слухи о железной дороге, где можно тайком сесть в грузовой вагон или залезть на платформу. Он брел ночами через болота и леса, прячась днем, питаясь тем, что удавалось найти или украсть. Несколько раз его чуть не поймали охотники за беглыми рабами. Но он шел вперед, ведомый одной лишь надеждой на свободу — слово, которое он тогда еще не до конца понимал, но чувствовал всем своим существом.

Ему повезло. Он добрался до линии фронта и примкнул к армии Союза. Не как солдат — черных тогда еще неохотно брали в строевые части — а как помощник в обозе, конюх и землекоп. Он видел битвы — страшные, кровавые. Война, по его словам, была страшной мясорубкой, когда полки подходили вплотную друг к другу, делали несколько залпов из ружей, после чего бросались в штыковую. Пушки тоже было, но там где воевал негр, их было мало, как и конницы.

Победа янки подарила ему свободу. Он даже получил «говорящую» фамилию — Фримен. Разумеется, никаким «свободным человеком» он не стал. Джозайя был нищ как церковная мышь.

После войны наступило время надежд и разочарований. Негр пытался найти своих родных, но тщетно — следы затерялись в хаосе войны. Пытался начать новую жизнь на Юге, получил клочок земли, но Ку-клукс-клан и старые порядки быстро дали понять, что настоящая свобода для черного человека — это все еще миф. Его хижину сожгли, урожай растоптали. И он снова пошел. На этот раз на север.

Фримен работал на строительстве железной дороги, прокладывая путь сквозь прерии и горы. Работа была адской, платили гроши, но это было лучше, чем унижения на Юге. Потом он перебивался случайными заработками: был подённым рабочим у фермеров, перегоняя скот, работал в шахте, пока не осел здесь, в Джексон Хоуле, где Энтони — владелец салуна — взял его конюхом. Здесь тоже было непросто — белые ковбои часто били и задирали его, считая человеком второго сорта. Но Джозайя научился держать удар, отвечать молчанием или коротким, веским словом. Он видел, как менялись шерифы, как рос город, как приходили и уходили люди.

— У тебя никогда не было семьи? — поинтересовался я

И тут в уголках глаз негра появились слезы. Он смахнул их рукавом, ничего не ответил. Долго молчал, глядя куда-то в темный угол конюшни. Я тоже молчал, впечатленный этой историей. Джозайя прошел через ад рабства, ужасы войны, тяжелый труд на Фронтире — и выжил, сохранив себя.

— У каждого своя ноша, шериф, — наконец, произнес негр. — Главное — нести ее прямо.

В тот вечер я понял, что Джозайя — не просто слуга или конюх. Он был одним из тех немногих людей в этом чужом для меня мире, кому я мог доверять.

* * *

Следующий день начался буднично. Солнце светило по-осеннему ярко, но уже не так жарко. Я разбирал накопившиеся бумаги в офисе — в основном жалобы фермеров на пропавший скот и отчеты о патрулировании, которые Томми старательно писал корявым почерком. Джозайя подметал крыльцо, насвистывая какую-то заунывную мелодию.

Ближе к полудню я вышел в город прогуляться и перекусить. А заодно встретить дилижанс из Шайена — событие, всегда привлекавшее внимание общественности. Мало ли кто прибыл из столицы штата… Вместе со свежей почтой и парой заезжих коммивояжеров дилижанс привез и свежий номер «Дейли Сан», шайеннской газеты.

Я купил экземпляр и развернул его прямо на улице. И тут же похолодел. На первой полосе, под кричащим заголовком «ИНДЕЙСКИЙ ВОПРОС В ДЖЕКСОН ХОУЛ: ШЕРИФ БРОСАЕТ ВЫЗОВ ВАШИНГТОНУ!», красовалась статья Патрика О’Хары.

Этот ушлый репортер не просто пересказал наш разговор — он вывернул его наизнанку, придав моим словам сенсационный и вызывающий характер. Статья начиналась с патетического описания недавней «резни», устроенной банноками, а затем переходила к моим высказываниям. О’Хара цитировал меня почти дословно, но вырвав фразы из контекста, они звучали как прямая критика правительства и чуть ли не оправдание действий индейцев.

«…Шериф Итон Уайт из Джексон Хоула, города, недавно пережившего кровавое нападение дикарей, — писал О’Хара, — позволяет себе ставить под сомнение политику федеральных властей в отношении коренного населения. Вместо того чтобы требовать возмездия и усиления военного присутствия, шериф Уайт задается вопросами о причинах конфликта, указывая на голод в резервации и несправедливость договоров. „Меньше индейцев — меньше проблем? Пусть мрут?“ — не слишком ли смелые заявления для представителя закона, чья основная задача — защита поселенцев от набегов краснокожих?».

Дальше О’Хара приводил мои слова о необходимости пересмотра договоров, о равноправии, образовании для индейцев, сопровождая их своими едкими комментариями и риторическими вопросами к властям штата и Вашингтону: «Готово ли правительство слушать обвинения в свой адрес от шерифа из глухой провинции? Не является ли такая позиция предательством интересов белых поселенцев, ежедневно рискующих жизнью на границе цивилизации?».

Я дочитал статью до конца, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Вот же сукин сын! Переврал, раздул, подставил! Я, конечно, говорил что-то подобное, но совсем не в таком ключе! Акценты расставлены по-другому. И уж точно не ожидал, что мои размышления вслух превратятся в политический манифест на страницах главной газеты штата.

* * *

«Шериф Уайт!» — Голос Толмана заставил меня вздрогнуть. Мэр стоял в дверях моего кабинета, держа в руках такой же номер газеты, что я купил на стоянке дилижансов. Лицо его было багровым, борода вздрагивала от ярости.

Я захлопнул очередной том уголовных уложений штата, прихлебнул остывшего кофе из кружки. Сейчас будет попытка устроить мне выволочку. А может даже и уволят. Я ждал этого.

— Что это такое, Уайт⁈ — прорычал мэр, нависая над столом. — Какого дьявола вы несете⁈ «Оправдание дикарей»? «Критика правительства»? Вы в своем уме⁈ Вы хоть понимаете, что вы наделали⁈

Он начал мерить шагами кабинет, жестикулируя и кипя от гнева.

— Мне уже телеграфировали из Шайена! Губернатор в ярости! Требует объяснений! А что я ему скажу⁈ Что мой шериф — чертов филантроп, защитник краснокожих⁈ После того, как они полгорода сожгли и людей перебили⁈

Я продолжал попивать кофе, ожидая, пока буря утихнет. Спорить сейчас было бесполезно, да и