Пробуждение - Роман Смирнов
— Мы успеем обучить…
— Не успеем. Не в первые месяцы. Значит — нужно, чтобы они приходили уже обученные. Хотя бы основам.
Ворошилов нахмурился.
— Это значит — перестроить всю систему подготовки. Осоавиахим, школы, спортивные общества.
— Именно. Сможешь?
— Это большая работа, Коба.
— Знаю. Но нужная. Подготовь план — что менять, как менять, сколько времени и денег нужно. Согласуй с Каминским из Наркомздрава — я его тоже озадачил.
— Сделаем.
— И ещё. Подумай о специализации. Не всем нужно одно и то же. Кто-то пойдёт в пехоту, кто-то — в танки, кто-то — в авиацию. Чем раньше начнём готовить — тем лучше.
Ворошилов записывал быстро, не успевая за мыслями.
— Когда нужен план?
— Месяц. Максимум — полтора.
Ворошилов захлопнул блокнот, поднялся.
— Месяц, — повторил он. — Будет план.
Когда дверь за ним закрылась, Сергей повернулся к карте. Огромная страна, огромная задача. Месяц на план. Потом — исполнение. Часы тикали.
Глава 18
Новый год
Снег повалил тридцатого декабря — густой, мягкий, праздничный. К утру тридцать первого Москва утонула в белом — крыши, деревья, улицы. Красиво. Как на открытке.
Сергей смотрел в окно кабинета и думал о прошедшем годе.
Восемь месяцев в чужом теле. Восемь месяцев в чужом времени. Иногда казалось — прошла целая жизнь. Иногда — что всё только началось.
Что удалось сделать?
Он достал тетрадь — ту самую, шифрованную. Пролистал записи.
Испания — ограниченная помощь вместо полномасштабного вмешательства. Люди учатся воевать, техника проходит проверку боем. Потери есть — но меньше, чем могли бы быть.
Армия — начало реформ. Тухачевский готовит план модернизации. Связь, взаимодействие, подготовка командиров. Медленно, но движется.
Техника — Кошкин работает над новым танком. Поликарпов — над новым истребителем. Захваченный «Мессершмитт» изучают конструкторы. Будет ли результат? Время покажет.
Репрессии — не остановлены, но… замедлены? Ежов под контролем — пока. Несколько десятков человек освобождены по его прямому указанию. Капля в море — но капля.
Люди — Серго жив и работает. Ворошилов — союзник, хоть и ограниченный. Молотов — рядом, поддерживает. Тухачевский — пока свободен, пока работает.
А что впереди?
Тридцать седьмой год. Самый страшный в истории СССР. Большой террор. Сотни тысяч арестованных, десятки тысяч расстрелянных.
Сможет ли он это изменить? Остановить? Хотя бы — смягчить?
Он не знал. Но собирался попытаться.
Вечером — приём в Кремле. Традиция: руководство страны встречает Новый год вместе.
Георгиевский зал сверкал — люстры, позолота, белый мрамор. Столы ломились от еды — икра, осетрина, дичь. Оркестр играл что-то праздничное.
Сергей вошёл — и зал замер. Потом — аплодисменты, как по команде. Он прошёл к своему месту во главе стола, сел. Остальные сели следом.
Знакомые лица вокруг. Молотов — справа. Каганович — слева. Напротив — Ворошилов, Микоян, Андреев. Дальше — Ежов, Серго, другие.
Все здесь. Все живы. Пока.
Через год — многих не будет. Серго застрелится — или его застрелят? Тухачевский пойдёт под суд и расстрел. Десятки других — тоже.
Если он не сможет это изменить.
— Товарищи, — Сергей встал, поднял бокал. — Уходящий год был непростым. Но мы справились. Страна крепнет, армия растёт, народ работает.
Стандартные слова. Он говорил их, как говорил бы Сталин — уверенно, весомо.
— Впереди — новые задачи. Новые трудности. Но я верю — мы справимся. Вместе.
Он сделал паузу, обвёл взглядом зал.
— За новый год. За нашу страну. За мирное небо.
— За мирное небо! — откликнулся зал.
Выпили. Зазвенела посуда, загудели голоса. Праздник начался.
Сергей пил мало — делал вид, что пьёт. Голова должна быть ясной. Слишком много людей вокруг, слишком много глаз.
Он наблюдал.
Ежов сидел в конце стола — маленький, напряжённый. Пил много, но не пьянел. Или делал вид. Глаза бегали по залу, отмечая, кто с кем разговаривает.
Даже здесь, на празднике, он работал. Собирал информацию, запоминал, анализировал. Профессиональная деформация — или характер?
Серго сидел ближе — мрачный, молчаливый. Пил тоже много, но по-другому. Не как Ежов — чтобы сохранить контроль. Как человек, который хочет забыться.
Сергей встал, подошёл к нему.
— Серго. Пойдём, поговорим.
Орджоникидзе поднял глаза — красные, усталые.
— О чём, Коба?
— Просто поговорим. Идём.
Они вышли в соседний зал — пустой, тихий. Охрана осталась у дверей.
— Что с тобой? — спросил Сергей прямо.
— Ничего.
— Врёшь. Ты пьёшь, не разговариваешь, смотришь как на похоронах. Что случилось?
Серго молчал долго. Потом — заговорил, тихо, глухо:
— Брата арестовали.
— Какого брата?
— Папулию. Три дня назад. Ежов… Ежов говорит — связь с троцкистами.
Сергей похолодел. Брат Серго. Вот оно — начинается. В истории это привело к самоубийству Орджоникидзе. Он не выдержал — застрелился восемнадцатого февраля тридцать седьмого.
— Почему я не знал?
— Ежов сказал — ты в курсе. Что ты сам дал санкцию.
Ложь. Чистая ложь. Сергей никакой санкции не давал.
— Я не давал санкции, — сказал он жёстко. — И не знал об аресте. Ежов действовал сам.
Серго посмотрел на него — с надеждой, с недоверием.
— Правда?
— Правда. Завтра — разберусь. Где сейчас твой брат?
— На Лубянке. В камере.
— Его допрашивали?
— Не знаю. Наверное, да.
Сергей стиснул зубы. Если допрашивали — значит, выбивали показания. Может, уже выбили. И тогда — сложнее.
— Слушай меня, Серго. Внимательно слушай. Я разберусь с этим. Лично. Но мне нужно, чтобы ты держался. Не делал глупостей.
— Каких глупостей?
— Любых. Не пил до беспамятства, не ссорился с Ежовым, не… — он замялся. Как сказать человеку, чтобы он не стрелялся? — Не терял надежду. Понял?
Серго смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Понял, Коба. Спасибо.
— Не благодари. Просто держись. И верь мне.
Они вернулись в зал. Праздник продолжался — тосты, смех, музыка. Никто не заметил их отсутствия.
Или — заметили, но сделали вид, что нет.
Ближе к полуночи появилась Светлана.
Детский праздник в соседнем зале закончился, и она прибежала к отцу — раскрасневшаяся, счастливая.
— Папа! Папа, там ёлка! И Дед Мороз! И подарки!
Она показала куклу — новую, нарядную.
— Смотри, какая красивая! Мне Дед Мороз подарил!
Сергей улыбнулся — невольно, искренне. Среди всего этого
