Глава Клана (СИ) - Куликов Даниил

— Петрова уже набирал? — спросил я.

— Конечно набирал, — ответил Егор. — Через пятнадцать минут, здесь будут все опера и инквизиторы, и поедем брать обоих субчиков ещё тепленькими.

Действительно, автомобили прибыли даже не через 15пятнадцать минут, а через десять. Оперативно же наше начальство реагирует на всю эту шумиху, и вообще всё это дело.

— Орлы, вижу во время не зря не теряли, — поприветствовал нас Петров. — Решили поработать в собственные выходные? Молодцы.

Мы рванули с места буквально с пробуксовкой. Машины мчались, вруби в мигалки — в этот раз, мы ехали на служебных.

Что это такое? Петров что они боится демаскироваться? А впрочем когда мы проехали особо загруженные участки трассы, то сирены тут же смолкли. Кроме нашей, я насчитал ещё целых двадцать машин. Облава получается нехилая. Это не считая еще бронированных микроавтобусов с инквизиторами. Против такого отряда, мало кто может что-то противопоставить, даже мышь мимо не проскочит.

С ветерком и довольно приличной скоростью, мы до мчались до искомого частного коттеджа, после чего спецназ просто выломал ворота, ворвавшись внутрь, а мы организовали оцепление вокруг здания. Впрочем нас с Егором это не касалось, как одарённых достаточно большой силы. Поэтому мы просто участвовали в штурме вместе со всеми.

Ворвавшись во двор, спецназ первым делом кинул на собак паралич, и устроив небольшую электромагнитную волну, просто уничтожил все видео камеры, и датчики, после чего, часть инквизиторов рванула сразу к гаражу, на ходу вскрывая его двери, и врывались внутрь, дабы блокировать возможным преступникам пути к отступлению, а вторая, разделилась Окружная дом, и ворвалась в окна и двери.

Окна брызнули стёклами, двери слетели с петель, бойцы в масках буквально ворвались в дом, с оружием наперевес. Раздалась пора недоумённых хлопков, после чего звуки падающих тел, и одеваемых наручников — похоже кто-то попытался встретить и оказать какое-то сопротивление. Наивные однако люди, «инквизиторам» не посопротивляешься.

Петров шёл впереди нас, как ледокол, слегка щелкая пальцами, мгновенно формируя невидимые печати, и сканируя пространство. Когда мы вошли на второй этаж, то я не смог сдержать торжествующей улыбки — к на полу, мордой в пол, лежал в полноватый надменный свинтус бухгалтер — Астафьев. Рядом с ним в такой же позе, под дулом пистолета лежал Порфирьев. Похожим это был конец, в преступной деятельности секретаря и бухгалтера.

— Ну что орлы, с повышением вас, — хлопнул нас по плечам довольный донельзя Петров. — Как и обещал, после их поимки, повышение ваше.

— Шеф, — сказал я. — Могу ли я сегодня присутствовать на допросе? Мне очень интересно знать, где находится их третий подельник. Вообще всё, что они о нем знают.

Петров посмотрел на меня, но нисколько не удивился такой странный просьбе, истолковал её как служебное рвение.

— Конечно можно.

После этого мы снова рванули в отдел.

Из отдела я выходил словно меня облили холодной водой. Эти двое людей знали человека, которая ранил меня. Знали что его зовут Сергей, и ничего кроме этого. Где он скрывается, или вообще может находиться, не знал ни один. Не помог ни один из методов допроса, и абсолютно никакие способы получения правды. Они этого просто не знали.

Ну вот и всё. Осталось только надеяться на лечение Арзет, и на то, что Наташа, или её мать, которая неизвестно где смогут найти способ исцеления, но что-то подсказывало мне, что этого просто не случиться. Сколько было людей подобных мне, которые ничего не смогли поделать со внезапно случившимся недугом? И где они теперь все? Похоже действительно настало время сушить сухари. Я так и не успел достроить квартал, так и не успел помириться с Анной, так и… Чего уж тут перечислять.

Я посмотрел на свою руку, в которой снова начала просыпаться боль, и затем достал телефон, и набрал номер Арзет:

— Алло, Наташ, я можешь подготовить для меня палату? Сейчас я приеду — ложусь на лечение. Нет. Да. Да, поймали. Нет. Бесполезно — они ничего не знают.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Глава 17. ​ Забытьё

Я не помню уже, что было после того, как я позвонил Натальи, и записался на лечение. Вроде смутно помню о том, что дозвонился Петрову, и сказал, что беру больничный. Возможно даже последний больничный. После этого все воспоминания были как бы урывками. Вот я вызываю машину, вот еду, вот снова что-то говорю, вот проваливаюсь беспамятство, вот снова выныривают из него. Вот я говорю о чём-то с Натальей, вот я говорю о чём-то с другими докторами, вот проводят анализ, а вот вернулась на старшая Арзет.

Последнее что я помню, как говорил с её матерью, после чего получил несколько сильных уколов, и лёг получив дюжину капельниц в вены и кучу датчиков на тело.

Похоже болезнь прогрессировала семимильными скачками, потому что львиную долю времени проводил в беспамятстве, иногда приходя в себя, что-то смутно разглядывал, что-то говорил вяло и неосознанно, и снова проваливался в беспамятство. Меня постоянно мучила боль. Казалось она была не только в руке, казалось она была теперь везде — во второй руке, в груди, в ногах, в голове — во всём теле. Смерть уже не грозила пальцем, я чувствовал, как она сидит рядом с моей постелью, и поглаживает меня.

А я уже был полной развалиной, изредка приходя в себя, и с трудом сохраняя ясность сознания. Похоже, это был медикаментозный сон, а возможно, это была бушующая болезнь. Я уже понимал, что меня не спасти. Не будет никакого исцеления, не будет никакого чуда, не будет счастливой и мирной жизни, на которую я так надеялся. Будет агония, куча мучений, а потом смерть, после которой меня не станет.

Мои палачи всё-таки достали меня не тогда, когда я умирал на столе, а спустя примерно полгода. Я закашлялся хриплым смехом, моё зрение прояснилось, и я понял, что снова нахожусь в сознании.

Рядом с кроватью сидела фигура. Сознание плыло, взгляд всё никак не хотел фокусироваться. Мне стало чуть легче, я сфокусировался и увидел Аню.

Она сидела рядом со мной, и своими руками держала мою ладонь, а из её глаз нескончаемым потоком катились слёзы. Глядя на её лицо, моё сердце буквально начало разрываться от боли. Всё-таки я так и не смог сделать то, что обещал самому себе — позаботиться о ней.

— Привет, — сказал я.

Мой голос звучал просто отвратительно, слыша его, я сразу понял, что мне осталось совсем немного. Когда эта мысль пришла ко мне, то сразу успокоила.

Аня заплакала ещё сильнее, и вцепилась меня, а потом положила одну ладонь на лоб.

— Ну вот, я опять тебя расстроил, — попытался улыбнуться я. — Прости, Ань, почему-то я всегда тебя расстраиваю. В который раз я уже довел тебя до слёз.

Она покачала головой, сдерживая рыдания, и принялась гладить мою голову одной рукой, Даже не думая остановиться и вытереть слёзы.

— Не хотел, чтобы ты видела меня таким, — сказал я. — Лучше было бы, чтобы ты запомнила меня таким, каким я тебя нравился — улыбающимся и бодрым, а не этой разваленной, которая сейчас лежит здесь.

Она всхлипнула в голос, и заревела, уже мне пытаюсь сдерживаться. Мне очень хотелось обнять её, утешить, погладить, но руки просто не шевелились. Сил не было. Всё что я мог — это пожалуй едва шевелить глазами и с трудом фокусировать изображение, и моргать. Даже на то, чтобы шевелить языком, сил уже почти не осталось. Да и сознание тоже поплыло, милосердно возвращая меня в забытье.

Я снова погрузился во тьму, но сознание ещё не желало отключаться. Первым отключилось зрение, а после отключился слух. Больше всего не желало отключаться осязание, я продолжал чувствовать, как Аня всё ещё сидит рядом со мной, гладит меня, трясёт, как её слёзы, падают мне на лицо, на тело, на руки, и стекают по мне. Настолько отвратительно я никогда себя не чувствовал.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Интересно, кто же ей выдал мою маленькую тайну? Егор? Наталья? Или может быть она всё-таки сама, решила со мной поговорить? Ложась в больницу, я постарался сделать всё, чтобы она не узнала о том, что со мной происходит, и попросил каждого, кто знал о моём состоянии (а таких людей было только четверо — Егор, Пётр Людвигович, Игорь Абрамович, Наталья, молчать о том, что со мной происходит).