Игрок 2 - Аристарх Риддер

— Как-нибудь по-другому! Давай, ты во время круиза об этом подумаешь, а я здесь, во время сессии? Договорились? — радуется она пришедшему в голову решению.

— Давай, — соглашаюсь, не переставая улыбаться.

— Значит, встретимся после твоего возвращения, — предлагает она, — там же, но только спустя неделю. Не в эту пятницу, а в следующую.

Я трясу протянутую ладошку, закрепляя уговор.

Настя провожает меня до троллейбусной остановки, а сама уходит по каким-то своим студенческим делам. Завтра у неё ещё один зачёт, и ехать в Ялту нет никакого смысла. Ночевать она остаётся в общежитии.

Получается, сегодня я приезжал в Симферополь зря, но никаких сожалений по этому поводу не чувствую. Этот день для меня стал для меня глотком свежего воздуха, и я даже рад, что нам с Настей предстоит встретиться снова.

Теплоход «Грузия» причаливший в ялтинском порту, выглядел величественно, хотя и немного старомодно. Этот белоснежный лайнер с единственной массивной трубой и тонкими мачтами напоминал очертаниями корпуса трансатлантические лайнеры эпохи Титаника.

Не зря именно его взяли на роль «старорежимного» парохода Глория в финальной части приключений Неуловимых мстителей, «Короне Российской Империи».

Как многие советские теплоходы, построена «Грузия» была не в СССР. Её изготовили на британских верфях, и до войны она даже успела какое-то время поплавать под польским флагом, на регулярных рейсах из Гдыни в Нью-Йорк.

Потом служила военным транспортом, возила британскую морскую пехоту, пока на очередном вираже своего непростого жизненного маршрута не оказалась в Советском Союзе.

В его угловатом и основательном силуэте, так явно отличавшемся от стремительных линий современных мне лайнеров, было что-то жюль-верновское. Что-то из эпохи победы человечества над стихией, в которой пароходы были плавучими дворцами, а морское путешествие чудом и праздником.

Всего через три года «Грузию» отправят на слом. Сейчас её лебединая песня, это один из самых «пожилых», но при этом роскошных судов Крымско-Кавказской линии.

Ещё я помню, то на этом теплоходе провёл свой медовый месяц мой недавний знакомец, Владимир Высоцкий с Мариной Влади. Это кажется мне добрым знаком.

Как и все люди, причастные к миру азарта, я верю в приметы. Но, исключительно, в добрые.

Пароход стоит в порту целый день. Сначала с него сходят толпой шумные, озирающиеся по сторонам пассажиры.

Я присматриваюсь к ним с ленивым любопытством хищника, наблюдающего за зебрами у водопоя. Эта чересчур жирна, эта жилиста… А вон та в самый раз, так ещё и прихрамывает… Здравствуй, ужин.

Примерно с тем же настроением я разглядываю беззаботных отдыхающих. Часть из них с первого, даже мимолётного взгляда определяются, как иностранцы. Просто «наши люди так не выглядят». Эти ведут себя чуть свободнее и одеты немного ярче. Нет сейчас в советских магазинах ни такой обуви, ни нейлоновых рубашек, ни джинсов.

«Наших», одетых также легко вычислить по лёгкому хвастовству, с которым носятся импортные вещи. Они стараются подражать образцу, но, как плохие актёры, слегка перебарщивают с эмоциями.

Впрочем, и те и другие меня не интересуют. К иностранцам лучше не приближаться, не зря в их пёстрой толпе мелькают серые пиджаки сопровождающих.

Вторые чаще всего кормятся вокруг первых и слишком заняты, чтобы проигрывать в преферанс.

Куда интереснее для меня другие пассажиры. Мужчины средних лет в приличных летних костюмах, протирающие платочками очки или ранние лысины и послушно семенящие за увлечёнными достопримечательностями жёнами.

Персональные пенсионеры с газетами в пиджачном кармане и носами, раскрасневшимися от дорогого коньяка… Застёгнутые на все пуговицы руководящие работники… Вальяжные деятели культуры и искусства…

Чуть шальные от того чувства свободы, которое возникает исключительно в дороге, у людей, оторванных от привычных мест и обязательств.

Далеко идущих выводов я не делаю, но уже понимаю, что мне есть где порезвиться.

Экскурсоводы, словно опытные овчарки разбивают толпу на три группы, каждую уводя в свою сторону. Впереди у них знакомство с городом.

Затем по трапу с чемоданами спускаются те, чьё путешествие завершается в Ялте. Этих встречают радостно, некоторых даже с цветами.

Одного пожилого мужчину в скромной клетчатой рубашке ожидает торжественный строй пионеров в пилотках и галстуках. Ему по очереди выкрикивают какое-то рифмованное приветствие, а тот украдкой смахивает слезу с уголка глаза.

Наконец, очередь доходит до нас. Трап перегораживают цепочкой, а возле неё встаёт круглолицый и седой как лунь старикан с роскошными белыми усами.

Солидно и неспешно он принимается за проверку билетов, подолгу вчитываясь в написанные в путёвках фамилии. То, что надписи делались от руки, процесс не ускоряет. Пассажиры, согнувшись под тяжестью багажа, терпеливо ждут.

— Не ставь на землю, здесь же грязно! — причитает одна женщина, колготясь возле мужа, — ты же потом в каюту грязи натащишь!

Беднягу, невысокого и кругленького, далёкого от богатырского телосложения тянут к земле огромный чемодан, размером и формой похожий на те, в которых факиры распиливают пополам своих ассистенток, с обитыми металлом уголками в одной руке, и саквояж из коричневой кожи в другой.

Лет мужику явно за пятьдесят, но светлые волосы и почти бесцветные брови придают его лицу какую-то мальчишескую непоседливость. Сейчас он страдает, светлая рубаха промокла и прилипла к спине, тяжёлые капли скатываются вниз по вискам.

Его спутница выглядит почти вдвое моложе, её лицо и фигура ещё сохранили свежесть, но уже несут на себе следы сытой и беззаботной жизни. Ткань модной юбки натягивается на попышневших бёдрах, а щёчки приобрели самодовольную округлость.

Преподаватель и студентка, учёный и лаборантка, инженер и практикантка… Вариантам нет числа. Обрёл мужик вторую молодость на свою голову. Вот теперь и отдувается.

Остальные сочувственно оглядываются на пыхтящего мужчину, но молчат. Его лицо покрывается багровыми пятнами и чувствуется, что вес он тащит на чистом упрямстве и нежелании портить отплытие руганью с супругой.

У той в руках только сумочка и круглая шляпная коробка. Громоздкая, но вряд ли тяжёлая.

— Помочь? — протягиваю я руку к саквояжу.

— Нет!

— Спасибо!

Два голоса, женский и мужской звучат почти