Дмитрий Данилов - Гвардеец – Дороги Европы

Писаря, как им и положено, изводили тонны бумаги. Я снова поразился обилию служебной переписки. Получилось, что каждый чих протоколировался в специальном журнале, потом всё это сводилось в особые отчёты, которые рассылались в десятки инстанций. Армейская бюрократия цвела и пахла.

Подкинутая Толстым работёнка быстро наскучила. Я задремал за столом, положив голову на сведённые вместе руки. Скрип гусиных перьев и вялый трёп писарей не помешали мне продрыхнуть до обеда. Я перекусил купленной у уличных торговцев снедью и стал слоняться по штабу.

В обычное время жизнь здесь била ключом, но сейчас здание пустовало. Штаб походил на школу во время летних каникул. Никого, кроме учителей и директора… пардон, командира полка Густава Бирона. Не знаю, с какой стати он тут оказался, но я столкнулся с ним в коридоре нос к носу.

– Здравия желаю, ваше высокородие!

– О, фон Гофен, – обрадовался подполковник. – Давно в Петербург возвратились?

– Вчера вечером, господин подполковник.

– Все живы-здоровы?

– Так точно, все.

– Достойно похвалы. Пойдём ко мне, расскажешь что да как, – весело сказал офицер.

Скоро выяснилась причина его хорошего настроения. Бирон со дня на день ожидал прибавления в семействе: красавица-жена Александра вот-вот должна была разрешиться от бремени.

– Если родится сын, назову его в честь батюшки Карлом. Два года прошло с того дня, как отец мой преставился, упокой Господь его душу.

– А если дочь?

– Дочь назову именем благодетельницы всей нашей фамилии, Анной. Собирайтесь, барон. Я забираю вас с собой, – неожиданно приказал подполковник. – Едем ко мне. Я хочу, чтобы сейчас подле меня находился преданный человек, способный разделить со мной радость.

Мы сели в карету Бирона и покатили к его дому. Позади неслись конные гайдуки в расшитых серебром и золотом кафтанах.

Экипаж въехал в открытые ворота, остановился возле двухэтажного каменного особняка. Двое солдат-измайловцев вытянулись во фрунт, приветствуя командира. Тёмные лакированные двери распахнулись. С высокой лестницы к карете сбежал страшно взволнованный человек в зелёном камзоле. Я узнал дворецкого.

– Беда, беда, ваше высокородие! – замахал руками он.

Бирон побледнел, рывком открыл дверцу кареты, спрыгнул без всякой подставки на землю.

– Что случилось?

– Супружнице вашей, Александре Александровне плохо. Господин лекарь говорит помре она скоро.

Приехали, подумал я, глядя на пошатнувшегося от столь ужасного известия офицера.

Бирон на негнущихся ногах поднялся по ступенькам, зашёл в особняк. Я следовал за ним по пятам. Навстречу вышел невзрачный мужчина в очках с толстыми линзами. Это был лекарь, он снял парик, под которым обнаружилась обширная лысина, и скорбно произнёс:

– Мне очень жаль, но я не господь Бог, чтобы вершить чудеса. Хорошо, что вы прибыли скоро и застанете супругу живой. Священник прибудет с минуту на минуту. Бирон схватил врача за грудки, дёрнул к себе:

– В чём дело, почему моя Саша умрёт?

– У неё слабый организм. Она не переживёт роды, которые могут скоро начаться, – вырвавшись из медвежьей хватки курляндца, сообщил врач.

– И вы ничего не можете сделать?

– Боюсь, это так. Медицина, увы, бессильна.

На Густава Бирона было страшно смотреть. Он враз осунулся, куда-то подевались его высокий рост и богатырская стать.

Я вдруг вспомнил о докторе Куке, хирурге-англичанине. Вот и представился ему повод показать своё искусство. Только бы он был в Петербурге.

– Господин подполковник, могу я воспользоваться вашей каретой?

– Что? – Бирон повернулся, окинул меня непонимающим взглядом. – Зачем она вам, барон?

– Я постараюсь привезти другого врача. Очень хорошего. Может ещё не всё потеряно.

Глава 15

Гулянка шла уже вторые сутки. Густав Бирон, два молоденьких офицера Измайловского полка, пожилой майор-семёновец, малознакомые штатские, очевидно земляки-курляндцы, и я на протяжении двух суток только и делали, что кочевали из кабака в кабак. Пока вокруг счастливой матери и новорождённого хлопотали медицинские сёстры, кормилицы и няньки, мужскую компанию выпроводили из дома, чтобы не занесли инфекцию. И понеслось.

Наверное, я побывал во всех австериях Петербурга. Мы шумной толпой вваливались в заведение, проскакивали 'чёрную половину', где вместо тарелок использовались дырки, выдолбленные в столах, а ложки посетители приносили с собой, врывались на 'чистую' часть. Нетрезвый, раскрасневшийся Бирон громогласно подзывал хозяина, требовал, чтобы несли самое лучшее.

– Даже не говорите, сколько это стоит, просто несите. Я плачу за всё! – восклицал он.

Компания занимала место возле окна, прислуга суетливо накрывала столы, все безмятежно шутили и смеялись. Дорогое вино лилось рекой; билась посуда; мялись серебряные стопки и бокалы; дощатый пол ходил ходуном от стука каблуков; ломалась мебель: табуреты, стулья, скамейки, лавки; вызванные музыканты валились с ног от усталости. Откуда-то взялись разряженные густо напудренные и накрашенные девицы в ярких шёлковых туфлях и пышных кружевах. Дамы заливисто хохотали, наравне с мужчинами пили за здравие младенца и смело подходили к столу, где для особых гостей лежали приготовленные кисеты с душистым табаком, короткие голландские трубки из глины и 'фидибусы' для их раскуривания. Во время танцев девицы лихо отплясывали некое подобие канкана (точно не уверен, но, кажется, это я спьяна научил их этим мулен-ружским штучкам), музыка горячила кровь, хмель ударял им в головы, выветривая остатки стыда, юбки задирались всё выше и выше, ноги подбрасывались уже почти к голове. Короче, выполненная в полном соответствии с канонами соцреализма картина полного морального разложения аристократии.

К чести Бирона замечу, что в танцах он не участвовал, только много пил и блаженно улыбался.

– У меня есть сын. Слышите, барон, сын!

Подполковник стукал могучим кулаком по столу, заставляя посуду подпрыгивать. Камзол был расстегнут, офицерский галстук снят, мокрый от дождя плащ-епанча небрежно повешен на спинке высокого стула. Мутный взор Бирона никак не мог сфокусироваться на мне.

– Да, сегодня я пьян, как сапожник. И буду пить еще, сколько захочу, – с непонятным вызовом вдруг проговорил подполковник. – Благодаря вам, любезный Дитрих, я пью от радости, а не с горя. Мне никогда ещё не было так хорошо! Какое счастье, что вы догадались привезти этого англичанина…

Я подцепил вилкой кусок нарезанной буженины, с удовольствием прожевал и стал вспоминать.

Мне повезло. Джон Кук, выжитый завистливым главным хирургом из военного госпиталя в Кронштадт, только начал собирать вещи. Я несколькими словами обрисовал ему ситуацию.

– Княжна при смерти, поспешите. Англичанин задумался.

– По здешним правилам в тяжёлых случаях я должен посоветоваться с кем-то из моих коллег, и только после вынесения коллегиального решения могу приступить к операции. В противном случае, если пациент, не приведи Господь, скончается, меня ждёт суровое наказание. К тому же речь идёт о невестке самого герцога Бирона. Если княжна умрёт, боюсь даже представить себе все последствия. Вы желаете, чтобы я окончил свои дни в холодной Сибири?

– Я желаю, чтобы вы не упустили свой шанс, уважаемый доктор. Я верю в вас и ваши чудесные руки. В них теперь находится ваша будущая карьера в России.

– Хорошо, – решился англичанин. – Мэри, – позвал он горничную, – принесите мою сумку с инструментами. Я выезжаю вместе с господином фон Гофеном.

Я не врач, познания в медицине у меня самые посредственные, но даже мне хорошо известно, что операция, прозванная кесаревым сечением, делалась ещё в древние века. По легенде таким способом появился на свет будущий римский император Гай Юлий Цезарь (Кесарь), в честь него это хирургическое вмешательство в процесс родов и получило своё название. По идее и в России, где медицина пусть и не находилась на передовых позициях, кесарево сечение делалось тоже. И хотя Густав Бирон был далеко не последним человеком в империи и мог позволить себе пригласить к жене лучших специалистов, акушер, наблюдавший за Александрой Александровной, то ли не обладал достаточной квалификацией, то ли оказался полным фаталистом и не стал ничего предпринимать, положившись на естественный ход вещей. В итоге княжна умирала, и, сдаётся, что в привычной для меня истории, она, скорее всего не перенесла родов и скончалась. Но тут вмешался его величество случай. Густав Бирон встретился со мной, а я привёз к постели роженицы Джона Кука, талантливого хирурга, способного пойти на риск ради спасения чужой жизни.

Небеса благоволили к молодой женщине. Она счастливо разрешилась прекрасным как ангел младенцем. Доктор, отважно сражавшийся за её жизнь, сам смертельно устал и выглядел словно привидение. Бирон щедро наградил его деньгами и драгоценностями, пообещал лично принять участие в дальнейшей карьере и доставил домой в своей карете с четвёркой лошадей, запряжённых цугом.