Борис Чурин - Временной узел

Ознакомительный фрагмент

– Тогда давайте откроем окно. Я очень хочу курить.

Мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем оконная рама со скрежетом поползла вниз. Девушка достала из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой и с жадной поспешностью сделала несколько коротких затяжек.

– Можно вас кое о чем попросить? – моя попутчица смущенно потупила взор.

– Конечно, конечно, – затараторил я, – охотно выполню вашу просьбу.

Девушка не спеша сделала последнюю затяжку и затем, так же неспешно, загасила окурок о дно стеклянной пепельницы. Я в течение этого отрезка времени пытался догадаться: о чем меня может попросить очаровательная незнакомка. Самые смелые мои предположения робко проникали в область сексуальных отношений между мужчиной и женщиной.

Тем временем, девушка раскрыла сумочку, достала оттуда десятирублевую банкноту и, глядя мне прямо в глаза, пропела своим нежным голоском:

– Будьте любезны, сходите в ресторан и купите бутылку водки.

В течение нескольких секунд я, молча, переводил взгляд с денежной купюры на лицо девушки и обратно, пытаясь сообразить, разыгрывают меня или говорят серьезно.

– Если это вас, конечно, не очень затруднит, – добавила девушка, прервав мои размышления.

Сомнений не оставалось – меня действительно посылали за бутылкой. Не говоря ни слова, я поднялся с места, откинул сиденье и достал из багажника свой портфель. Открыв замок, я ловким движением фокусника извлек из портфеля водочную бутылку.

– Вы забыли, – обратился я к своей попутчице с непринужденной улыбкой, – что вашими соседями должны были быть трое мужчин. Неужели вы полагаете, что отправляясь в дальнюю дорогу, они не позаботятся о выпивке?

Поставив бутылку на стол, я вновь склонился над портфелем.

– Тут мне жена закуску кое-какую собрала. Вот только посуды у нас с вами нет. Ну, ничего. Схожу к проводнику, возьму стаканы.

Через несколько минут на газетном листе посреди стола красовался типичный походный натюрморт. В его центре, приковывая зрительское внимание, возвышалась поллитровая бутылка водки «Столичной». Вокруг нее аккуратными рядами расположились ломтики вареной колбасы «Докторская» и сыра «Голландского». Далее красно-зелеными островками были разбросаны куски помидоров и разрезанных повдоль огурцов. Их окружали половинки вареных яиц и картофельные круги. По краям газетного листа встали наизготовку два граненых стограммовых стакана.

Я сдернул ножом крышку с бутылки и наполнил стаканы наполовину.

– Ну, за знакомство? – предложил я тост и поднял свой стакан, – вас как зовут?

– Ирина. Можно коротко, Ира, – тихо ответила девушка.

– А я – Андрей Ильич. Можно коротко – Андрей. Тем более, что я уже назвался вашим мужем.

Мы аккуратно сдвинули стаканы, и в следующий момент моя соседка вновь поразила меня. Она лихо, по-мужски, выплеснула содержимое стакана в рот, сделала глубокий выдох, затем взяла кусок колбасы, поднесла к носу и с шумом вдохнула воздух. Не откусив ни кусочка, она положила колбасу на прежнее место.

Я проделал ту же операцию, однако, в отличие от Иры, отправил кусок колбасы в рот.

– Насчет мужа, это вы здорово придумали, – улыбнулась девушка, – иначе этот нахал не отстал бы от меня.

– По правде сказать, – начал я осторожно, – я был немного удивлен. Конечно, вы с вашей внешностью мужским вниманием не обделены. Но все равно, парень то – красавец, под стать Алену Делону. Неужели он вам не понравился?

Во время моей речи девушка сидела молча, обхватив обеими руками граненный стакан и устремив в его дно немигающий взгляд. Когда я закончил говорить, она подняла глаза и, как в первый момент нашей встречи, меня поразил ее взгляд, полный отчаянной тоски и грусти. Я вспомнил, как пару лет назад умерла наша соседка, одинокая старушка. Родственников в Алма-Ате у нее не было и попрощаться с усопшей пришли лишь несколько седеньких бабулек. Когда я зашел в комнату, где на столе был установлен гроб, то почувствовал на себе чей-то взгляд. Я повернул голову и увидел на полу возле дивана Пульку. Года за три или четыре до своей смерти наша соседка подобрала на улице больную, истощавшую дворняжку, выходила ее и назвала Пулькой. Взгляд Пульки, лежащей возле гроба хозяйки, я и вспомнил сейчас, глядя в глаза Ирины.

– Андрей, налей еще водки.

Так и не ответив на мой вопрос, попросила девушка, неожиданно перейдя на «ты». Я вновь наполнил стаканы на половину их объема. Не дожидаясь тоста, Ира выпила водку, как и в первый раз, залпом, и не закусывая. Поставив пустой стакан на стол, она достала сигарету и закурила. Я выпил свою водку и засунул в рот половинку вареного яйца.

– Ты спрашиваешь, понравился ли мне тот парень? – между затяжками повторила Ира мой вопрос, – хорошо, отвечу. Нет, не понравился. Мне, вообще, мужчины в сексуальном плане не нравятся.

Яичный желток встал у меня поперек горла, и я был вынужден схватить со стола кусок помидора, чтобы с его помощью пропихнуть желток внутрь организма.

– Мне противны их похотливые взгляды, – продолжала, тем временем, девушка, – кожа моя покрывается гусиной сыпью от их прикосновения, а от одной лишь мысли о близости с кем-нибудь из них меня с души воротит.

Ирина замолчала, отвернувшись к окну. Я закончил жевать и сидел неподвижно, стараясь не смотреть в сторону своей соседки. В купе повисла напряженная тишина. Каждой клеткой своего тела я ощущал неловкость создавшегося положения. Пауза затягивалась. Молчание становилось все более тягостным.

– Да… – наконец, выдавил я из себя, – понимаю… Такое иногда случается…

– Понимаешь?! – вдруг выкрикнула Ира, повернув ко мне искаженное злостью лицо, – ни черта ты не понимаешь! Такое невозможно понять, пока не пройдешь через все это!

Я обратил внимание, как нервно подрагивает кончик сигареты в руке девушки.

– С тобой случилось… – я запнулся, подыскивая нужное слово, – какая-то неприятность?

– «Неприятность»? – с кривой ухмылкой отозвалась Ирина, – да. Случилась неприятность.

Она щелчком отправила окурок в окно и в очередной раз огорошила меня, кивнув головой на водочную бутылку.

– Налей, Андрей, по полному стакану.

Я тут же исполнил просьбу девушки. Опорожнив стакан, Ира уставилась на меня долгим, слегка замутненным хмельным зельем взглядом.

– Ты отличный мужик, Андрюша. Я чувствую, у тебя добрая душа, – девушка схватила мою руку и стиснула ее в своих ладонях, – я расскажу тебе историю одного человека, которого знаю очень хорошо. Знаю, как саму себя.

Ира глубоко вздохнула, словно собиралась прыгать в холодную воду, и неспешно начала свой рассказ.

Лера родился в Ленинграде в канун новогоднего праздника, тридцать первого декабря 1928 года. В свидетельстве о рождении было записано его полное имя: Валерий Николаевич Лопухин. Отец мальчика, Николай Иванович, как позже узнал Лера, происходил из древнего дворянского рода. Будучи человеком далеким от политики, он безоговорочно признал власть большевиков в 1917 году и служил ей так же честно и преданно, как до этого служил Временному правительству, а еще раньше царю-батюшке. Во внешности отца Лере больше всего запомнились пышные, черные усы. Когда Лера был совсем маленьким, он играл с ними, как с игрушкой. Чуть повзрослев, мальчик уже не позволял себе касаться отцовских усов. Зато теперь ему нравилось наблюдать за ними. Когда к Лопухиным приходили гости, а приходили они довольно часто, Лера забирался в какое-нибудь укромное место и оттуда часами мог безотрывно следить за движением отцовских усов. Мальчику казалось, что усы жили своей, отдельной, независимой от остальной части лица жизнью. То они разбегались в стороны, когда отец улыбался, то сжимались в густой, колючий комочек (это когда отец в задумчивости сводил губы в трубку), то, подобно дворовым девчонкам на скакалке, прыгали вверх-вниз в то время, когда отец разговаривал.

Еще Лере запомнилось, что отец был большой и очень сильный. Иногда, по просьбе гостей, они с отцом демонстрировали цирковой номер. Лопухин-старший клал на сиденье стула ладонь с растопыренными пальцами, Лера садился на нее (его маленькая попка легко умещалась на широкой отцовской ладони), и отец на вытянутой руке поднимал сына к потолку.

Когда Лера вспоминал свою мать, в памяти, прежде всего, возникали ее глаза и руки. Наверное, это происходило от того, что и те, и другие были добрые и ласковые. Каждый вечер перед сном мама приходила к Лере в комнату, садилась на край кровати и тихим голосом рассказывала какую-нибудь сказку или историю. Сказок и историй она знала огромное количество, и каждый раз, ложась в постель, Лера мучился вопросом: какую из них попросить маму рассказать в этот вечер.

Во время рассказа мама осторожно поглаживала Леру по спине, и от прикосновения ее руки мальчик чувствовал, как постепенно мышцы его тела расслабляются, веки тяжелеют, а сознание обволакивается вязкой, густой пеленой.