Сергей Шкенев - «Попаданец» на престоле

— Кто таков?

— Лейб-гвардии Семеновского полка прапорщик Бенкендорф, Ваше Императорское Величество!

И тут одни немцы. Ей-богу, если сейчас еще окажется, что он Фриц Карлович, непременно прикажу расстрелять без всякого трибунала, руководствуясь токмо чувством пролетарской справедливости.

— Бенкендорф, говоришь? А по батюшке?

— Александр Христофорович, Ваше Императорское Величество!

— Ну полно тебе, братец, не ори так, как есть оглушил. А не ты ли, прапорщик, Пушкина угнетал?

— Не могу знать!

Ну вот, ни с того ни с чего насел на человека. Может быть, это совсем другой Бенкендорф? Вполне могу ошибаться, так как еще не вполне разобрался в воспоминаниях настоящего Павла Первого. Ага, а я, получается, поддельный?

— А что ты вообще знаешь, милок?

Флигель-адъютант побледнел и стиснул рукоять шпаги. Покосился с опаской на лакеев и прошептал, почти не шевеля губами:

— Разрешите доложить наедине, Ваше Величество?

— Изволь. — Тьфу, старорежимные словечки так и лезут. — Так проводи меня.

— Соблаговолите Николаю Павловичу покойной ночи пожелать?

В груди всколыхнулось и потеплело — дома тоже Колька остался, на Покров в аккурат десять годков исполнится. Здешнему поменьше, больше чем вдвое поменьше. И вообще, расплодился я тут неимоверно, как будто другого занятия и не было. Память подсказывает — действительно не было. Или солдатиков по плацу гоняй, или горькую пей, или чпокайся. От второго матушка уберегла (старая жирная ведьма, чтоб ей на том свете сковородка погорячее досталась!), первому и третьему занятиям мог предаваться невозбранно. Вот и предавался…

Предлагают навестить сына? А почему бы и нет?

— Ведите, прапорщик, — милостиво киваю, и окрыленный флигель-адъютант лично распахивает следующую дверь.

Интересно, как можно жить во дворце, где все комнаты проходные? Надеюсь, моя спальня будет отдельной? Опять подсказка — зря надеюсь, там еще есть вход в покои императрицы. А если… хм… ладно, разберемся на месте.

Детская встретила грохотом сражения, летающими ядрами, с успехом заменяемыми подушками, атакой кирасир на игрушечных лошадках и криками няньки, судя по бестолковости и общей глупости, изображающей австрийского фельдмаршала. Впечатление подтверждал и усиливал ее забавный шотландский акцент, ставший еще более заметным с появлением на пороге моего величества. Впрочем, долго разглагольствовать у мисс (или миссис? или вообще леди?) не получилось — ловко брошенная думка свернула пышный парик на нос, а куда-то в область ретирадной части воткнулась деревянная шпага, направленная детской, но твердой и уверенной рукой.

— Папа, я убил вражеского генерала!

Поверженный оружием Николая противник не разделял восторгов юного кавалериста, но и выказывать недовольства не решался. Да, пусть помолчит, раз заколота в задницу! Не то осерчаю… и на Соловки, как пособницу английского империализма.

— Сударыня, вы свободны. Пока свободны.

Не знаю, что она услышала в моем голосе, но тут же ее кровь отхлынула от раскрасневшегося даже под толстым слоем белил лица, и дама сомлела. Да что там, натурально хлопнулась в обморок. Никакого уважения к монарху!

— Поручик, воды!

— Будет исполнено, Ваше…

Не договорил, убежал. А почему такой радостный и цветущий, будто клумба перед Домом культуры речников?

— Вот, Ваше Императорское Величество! — протягивает кувшин, а сам смотрит с вопросом и ожиданием.

— Поручик! — повторил с нажимом. Не признавать же свою оговорку? — Вода нужна не мне, а ей. Хотя постой… бездыханная мадам разговору не помешает?

— Никак нет, Ваше…

— Спокойнее, юноша, спокойнее. Давай уж по-простому, без титулования…

Не верит.

— Ну?

— Государь?

— Вот так-то оно получше. И покороче. А тетку все равно отнеси куда-нибудь… э-э-э… куда-нибудь.

— Простите, государь, но это не моя тетка.

Да, молод офицерик и жизни не знает. Сюда бы товарища капитана Алымова — живо бы разъяснил немчуре всю его родословную, особенно по женской линии.

— Выполнять! Вытравлю моду с царем спорить! Без трибунала в штрафную роту закатаю!

Покуда новоиспеченный поручик уносит няньку, можно собраться с мыслями. Можно, но не дают — Мишка ухватился за орденскую ленту и тянет ее, настойчиво просясь на руки, а Николай вскинул деревянную шпагу в воинском салюте:

— Bonsoir, papa!

— Коленька, — стараюсь, чтобы голос звучал строго, но мягко, — негоже приветствовать своего отца и государя на языке противника.

Мальчик смутился и пролепетал:

— Доброго вечера, папа. — Потом оживился: — А можно, ты тогда велишь всех учителей прогнать?

— Зачем же так?

— Но ведь все чужие языки — вражеские?

Вот оно как! Совсем малец, а выводы делает весьма правильные и полезные. Но не во всем правильные.

— Поди-ка сюда! — Присаживаюсь на низенькую софу, и дети с готовностью и охотой лезут ко мне на колени. — Нешто неучем хочешь жить?

— Я хочу царем, как ты! — насупился было Николай. — А почему тебя Павлом Первым зовут?

— Ну… в нашем роду с таким именем до меня никого не было.

— А с моим?

— Тоже.

— Значит, буду Николаем Первым! Но сначала генералом и фельдмаршалом.

— А скажи, любезный мой генерал-фельдмаршал, как же, не зная языков, пленных допрашивать?

Коля задумался, упрямо сжав пухлые губы, и объявил:

— На английский, французский да немецкий согласен. А турецкий не буду! Какие же из них враги, коли их только ленивый не бьет?

Миша заерзал, полностью соглашаясь со старшим братом, и попросил:

— Кази каску!

— Сказку рассказать? Какую же?

— Стласную.

Появившийся Бенкендорф деликатно предложил:

— Принести няньку обратно, государь?

— Не нужно, сам расскажу.

У поручика удивленно взлетели брови — видимо, репутация сумасшедшего царя получила новое подтверждение и еще более упрочилась.

— Сказку, говорите? Хорошо, будет вам сказка страшная-престрашная. Про колобка.

Я обнял детей, стараясь не прижимать к груди, чтобы не поцарапались о брильянты орденов, прокашлялся и начал:

— Было это, дети, во времена столь незапамятные, что немногие старики и упомнят. И жил тогда то ли в Херсонской губернии, то ли в Полтавской отставной портупей-юнкер Назгулко. Надобно добавить, что, несмотря на военный чин, не служил тот почтеннейший муж ни одного дня и ни одной ночи, будучи записанным в полк во младенчестве. По указу же о вольностях вовсе перестал думать о славе русского оружия, занявшись хитроумной механикой в собственном поместье. И был у того господина Назгулко кучер…

— Злой, — уточнил Николай.

— Почему?

— Кучеры все злые, они лошадок бьют.

— Хорошо, пусть будет злой.

— Это не хорошо, а плохо.

— Мы его потом накажем.

— Тогда ладно, — согласился мальчуган. — А дальше-то что?

— А вот слушайте… И захотел тот кучер как-то пирогов с вишнею. Захотеть-то захотел, но откуда вишням зимой взяться? Делать нечего, приказал своей бабке колобок испечь, а не то в угол на горох поставит да розгами попотчует. Бабке деваться некуда, тесто замесила, колобка испекла и на открытое окошко студиться положила.

— Замелзнут… — глубокомысленно заметил Мишка.

— Они оба злые, пусть мерзнут, — решил Николай.

Я не сразу и сообразил, о чем спор, и лишь потом мысленно хлопнул себя по лбу — про зиму же рассказываю, какие открытые окна?!

— И вот лежал наш колобок, лежал, да и надоела ему сия диспозиция. Огляделся, перекрестился, дому поклонился и пошел куда глаза глядят. Да, покатился… и глядели его глаза прямо на дорогу в Санкт-Петербург! Долго ли, коротко ли шел, то никому не ведомо, но повстречалось колобку на пути целое прусское капральство — все при ружьях, с багинетами, морды страшные, а на веревочках за собою мортирную батарею тащат. Главный капрал как глянет, да зубом как цыкнет, да как гаркнет:

— Кто ты таков есть? В мой брюхо марш-марш шнеллер! Я есть рюсски земли забирать, рюсски хлеб кушать, рюсски церковь огонь жечь, рюсски кайзер матом ругать!

Не растерялся колобок — вынул шпагу булатную да побил неприятеля, а наиглавнейшему капралу ненасытное брюхо в пяти местах проткнул.

Николай переспросил с подозрением:

— Шпага у него откуда?

— Как это откуда? — старательно делаю вид, что сказка именно так и задумывалась. — Будто не знаешь — русский народ может босым-голым ходить, но всегда найдет, чем супостату брюхо продырявить! Далее сказывать?

Можно и не спрашивать, даже поручик Бенкендорф закивал, испрашивая продолжения.

— И собрал колобок с пруссаков ружья, порох-пули прихватил, мортиры в карман засунул… а найденные талеры в болото бросил — немецкое серебро фальшивым оказалось.