Московское небо - Константин Градов

— одними губами, я скорее увидел, чем услышал. Я выкатился из капонира, развернулся на полосе. Снег под колёсами лежал плотно, утоптанный за два дня, лыжи нам ещё не ставили — приказа не было. Я разогнался, оторвался, набрал двести, увидел внизу Прокопенко — он не уходил, стоял.

На крейсерской шесть сотен холод пошёл через щель фонаря узкой струйкой, прямо в нос и в правое веко. Я подтянул шарф под подбородок. Левая лопатка под комбинезоном напомнила о себе — мягко, без боли, просто чтобы я не забывал. Я не забывал.

Захаров справа сзади — на месте. Гладков с Резниковым — за нами. Морозов с Тихоновым — третьим звеном, левее и выше на сотню.

Облака шли рваные, кусками, между ними — голубое и солнце. Снизу земля была белая, и дорога на Волоколамск шла по ней тёмной полосой, видной издали. Колонну я увидел раньше, чем рассчитывал — она растянулась, и хвост у неё был километрах в двух от головы. Зенитное прикрытие — две точки, по краям, левая зашевелилась сразу, правая запаздывала.

— Заход с юга, — я в эфир. — РС в начало. Пушки по грузовикам. Один круг. Без второго.

— Принял, — Гладков.

— Принял, — Морозов.

Я положил машину на левое крыло, опустил нос. Скорость пошла к четырёмстам. Дорога стала длинной, серой, в ней начали выделяться отдельные кубики — танки впереди, грузовики посредине, опять танки в хвосте. На середине я дал РС — восемь снарядов, всех, в начало колонны, и сразу — пушки. Захаров за мной, тоже пушками. Левая зенитка ставила трассы вверх, не в нас — выше, по тому месту, где мы уже не были. Я увёл машину правым разворотом наверх, к четырёмстам метров, и тут Захаров в эфире — на полтона ниже, чем говорил по земле:

— Третий. Пара. Лоб.

Я посмотрел туда, куда смотрел он. Между двумя облачными лоскутами — две точки, одна над другой, шли навстречу. Не строй для атаки сверху. Лобовая. Bf-109.

Эта секунда была длинная, и в ней я успел подумать ровно одну вещь. В лоб у него скорость и мотор-пушка. У меня — броня и две ВЯ. Это не делало меня бессмертным. Это давало мне секунду не отворачивать первым.

— Гладков, бомбы на хвост колонны и домой, — я снова в эфир. — Морозов прикрывает. Я держу пару.

— Принял, — Гладков, без вопроса.

— Принял, — Морозов.

Я держал курс. Точки впереди росли. Они шли парой — ведущий впереди, ведомый чуть выше и слева. Я уже различал силуэт: длинный нос, тонкое крыло. Захаров справа сзади — на месте.

Дистанция сошлась быстрее, чем я думал. Я держал прицел на ведущего. Он не отворачивал. Я не отворачивал. На штурмовике это глупо — лоб в лоб с истребителем, любой инструктор тебе бы это разъяснил. Но любой инструктор разъяснил бы и про броню, и про калибр, и про то, что у Ил-2 фронтальный силуэт меньше, чем у «мессера», на пятую часть. Я не считал. Я держал.

И он моргнул первым.

Он повёл нос вниз, в последнюю долю секунды, попытался уйти под мою плоскость. И на этой доле секунды я дал короткую очередь — обеими, ВЯ-двадцать три, мне в плечо ударило отдачей через спинку, ручка коротко завибрировала, и в кабине запахло горелым ремнём. Очередь была одна. Короче, чем я хотел.

Я не понял сразу, что попал. «Мессер» провалился под меня — я почувствовал, как он прошёл под плоскостью, — и я инстинктивно дёрнул машину в правый крен, чтобы посмотреть. Захаров уже шёл выше, прикрывая.

Дым шёл за машиной немца, не передо мной.

Это было первое, что я понял, увидев его сверху-сзади: дым не сразу, не из мотора — из крыла, у самого корня, тонкая чёрная нитка, потом толще, потом совсем толстая. «Мессер» повалился на левую плоскость и пошёл вниз — не вертикально, наискось, длинной линией, как уходят с ранением.

Второй немец отвернул в облачность, не ввязался.

— Третий. Готов, — Захаров в эфире.

Я не ответил. Я держал ручку правее, чем нужно, и левая рука на секторе газа сжимала рычаг сильнее, чем нужно. Я разжал пальцы — они не сразу разжались, прошло секунды две. Сектор был мокрый от моей перчатки.

— Домой. Двадцать второй за мной.

— Двадцать второй на месте.

Мы пошли на восток. Облачность снова собралась, и солнце ушло. Внизу проплыла та же дорога, теперь — с горящими кубиками в начале и в конце. Я не смотрел туда, где упал немец. Это было не моё место.

Захаров каждые две минуты повторял в эфир «Двадцать второй на месте». Я отвечал «Понял». Голос у меня был узкий и плоский, я слышал его сам и удивлялся.

Над полосой я сделал круг для оценки — на крыле снизу следов попадания не было, мотор шёл ровно, шасси выпустились. Я сел чисто, в две точки, потом на хвост, потом покатил к капониру. Снег летел из-под колёс мелкой пылью.

Прокопенко стоял у капонира. Я заглушил мотор, снял шлемофон. Винт ещё крутился по инерции, медленнее, медленнее. Пальцы у меня дрожали. Не сильно — но дрожали. Я попытался расстегнуть ремень парашюта — пряжка не шла. Я попытался снова. Тоже не шла.

Прокопенко поднялся на крыло, не сказав ни слова, взял пряжку из моих пальцев, расстегнул, отвёл лямки в стороны.

— Заглуши потом сам, командир.

И слез. Не глядя в лицо.

Я выбрался из кабины медленнее обычного. Под унтами скрипел снег. Я постоял у машины, держась за переднюю кромку. Прокопенко уже снимал чехол с консолей — обычное движение, обычный поворот спины. Он не смотрел на меня.

Через стоянку шёл Трофимов в шинели поверх кителя, без фуражки. Он подошёл, остановился у крыла, заложил руки в карманы шинели.

— Видели? — Трофимов не смотрел мне в лицо.

— Захаров видел. — Я смотрел в землю у крыла.

— Сам — как? — Без интереса в голосе, по службе.

Я подумал секунду, что ответить. «Сбил» — это слово сейчас не помещалось во рту, оно было слишком плотным.

— Дым шёл за ним. Не передо мной.

Трофимов помолчал, поправил воротник.

— Запишем как вероятный. Подтвердят с земли — оформим. Не подтвердят — тоже не пропадёт. Гладкова дождёмся, спрошу.

Он постоял ещё секунду. Потом, не вынимая рук из карманов, отошёл к штабной.