Блич: Целитель - Xiaochun Bai
Прошёл день — и Масато понял, что у времени есть странная способность растягиваться в местах, где тебе плохо.
Пять минут казались часом.
Час — вечностью.
К концу смены он перестал чувствовать ноги. Его руки дрожали, бинты падали на пол, склянки норовили разбиться, а Коуки давно уже спряталась под его хаори, спасаясь от бурной жизни.
Он успел сделать примерно всё неправильно, что только можно:
— перепутал бинты для ожогов и порезов;
— нечаянно задел колбу локтем и вызвал мини-взрыв ароматов из сушёной лаванды и спирта;
— случайно применил заклинание очистки к стене, отчего та стала блестеть как зеркало, но зато чуть не обрушилась от перегрузки реяцу.
— Новенький, ты хоть когда-нибудь спал?
— Я пытался, — вздохнул он, устало обтирая пот со лба. — Но каждый раз просыпался, потому что видел бинты даже во сне. Они… обвивают, душат… зовут по имени.
Сослуживцы смеялись. Не зло — скорее с сочувствием.
Четвёртый отряд давно привык к страдальцам, но Масато умудрялся страдать громче всех.
И при этом — как ни странно — не сдавался.
Каждый вечер, когда дежурство заканчивалось, он шёл в кладовую и садился на мешок с травами.
Коуки вытягивалась на его коленях, жмурясь.
Масато смотрел на свои руки — вечно дрожащие, измазанные в йоде и мазях — и думал:
«Почему я вообще здесь? Почему именно я? Из всех талантливых, уверенных, блестящих выпускников выбрали меня — того, кто падает в обморок от запаха крови. Это не шутка судьбы. Это эксперимент».
Он откинул голову к стене.
Воздух пах горечью. Лампы под потолком мигали, роняя на белые простыни пятна света.
Тишина, как бинт, мягко оборачивала мысли.
И вдруг где-то внутри — в самой глубине — проскользнула мысль, которая не давала покоя:
«Может быть, именно потому и выбрали? Потому что я боюсь. Потому что я чувствую».
Он не знал, правда ли это.
Но впервые с начала службы не захотел бежать.
Следующие дни стали для него серией бесконечных уроков на выживание.
Он учился улавливать запах лекарств и по нему определять, не перепутал ли флакон.
Учился различать оттенки боли в голосах пациентов.
Учился смеяться, когда всё катилось к чёрту, потому что плакать не хватало времени.
Иногда, в редкие минуты тишины, он наблюдал за старшими целителями. Они двигались плавно, уверенно, почти танцевали между кроватей, как дирижёры оркестра из боли и надежды.
И в эти мгновения Масато испытывал странное чувство — смесь зависти и трепета.
«Как им удаётся не терять себя среди криков? Они будто видят не кровь, а свет. А я — только ужас».
Но вечером, лежа на койке, он всё равно шептал:
— Завтра будет лучше. Или хуже. Одно из двух.
Коуки тихо похрапывала, зажав лапками его палец.
И в этом странном уюте усталости, запаха лекарств и далёких звуков ночных дежурств было что-то… правильное.
Будто всё идёт так, как и должно.
Седьмой день дежурства начался не с обычного запаха трав и спирта — а с крика.
Резкого, хриплого, рвущегося прямо из лёгких.
Масато, дежуривший в коридоре, вздрогнул так, что опрокинул целый поднос с бинтами. Белые ленты разлетелись веером по полу, похожие на вырванные крылья.
— Что… что там происходит? — спросил он, хватаясь за ближайшего целителя.
— Патруль вернулся, — коротко ответили ему. — Засада. Один — тяжёлый. Унохана-тайчо вне стен, нужно стабилизировать до её прибытия. Быстро, к седьмому отсеку!
Тяжёлый.
Это слово пронзило его холодом.
Он хотел сделать шаг — и не смог. Ноги приросли к полу.
«Тяжёлый — значит, умирает. Умирает — значит, я не должен туда идти. Там кровь. Там смерть. Там всё, чего я не выношу…»
Но за спиной уже раздавались команды, стук шагов, звон инструментов. Мир двигался.
И только он — нет.
— Шинджи! — окликнул его кто-то. — Что стоишь? Давай!
Он машинально кивнул. Сделал шаг. Потом ещё.
Коридор казался бесконечным. Пол отражал свет ламп, и этот свет будто ослеплял — стерильный, безжалостный.
Воздух густел с каждым метром, пока не стал вязким, как горячий мёд.
А потом — запах. Резкий, металлический, тёплый. Кровь. Настоящая, тяжёлая, не из учебников.
Масато едва не свернул обратно.
— Я не готов… я не могу… — шептал он, но ноги, словно по инерции, всё равно несли его дальше.
В седьмом отсеке было полутемно.
На одной из коек лежал мужчина — высокий, с обожжённой бронзовой кожей и тёмными волосами, слипшимися от крови. На груди зияла дыра, словно кто-то пробил тело насквозь копьём.
С каждым вдохом он сипел, воздух вырывался из ран, как из порванных мехов.
На лице — смесь боли и упорства. Даже на грани смерти он пытался сжимать рукоять меча.
Вокруг него суетились целители, прикладывали руки, бормотали заклинания. Но ничего не помогало.
Пульс уходил. Дыхание становилось всё тише.
— Давление падает! — крикнула одна.
— Мы теряем его!
Масато застыл у двери, не в силах дышать.
Мир словно сжался до одного звука — удара сердца. Его собственного.
тук… тук… тук…
Каждый удар отдавался в висках.
«Зачем я здесь? Я ведь не целитель, я просто… ошибка распределения. Я не должен видеть такое. Я… боюсь.»
Он сжал кулаки.
И тут — взгляд.
Глаза раненого, мутные, но живые, вдруг встретились с его.
На долю секунды — короткий, почти нечаянный контакт.
Но в нём было всё: страх, отчаяние, просьба, надежда.
«Не дай мне умереть.»
Что-то щёлкнуло внутри.
Масато шагнул вперёд.
— Дайте мне место, — услышал он собственный голос — глухой, низкий, почти чужой.
Целители удивлённо обернулись.
— Ты? Но…
— Просто дайте, — повторил он. — Прошу.
Он сел рядом. Руки дрожали, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.
Коуки, прижавшись к его плечу, тихо пищала — будто пыталась удержать его от безумия.
Он посмотрел на грудь раненого — в ране тлел слабый свет, похожий на угасающий уголёк. Кровь темнела, пропитывая простыню.
«Сейчас. Или никогда.»
Масато медленно поднял руки над раной.
Мир вокруг исчез.
Осталась только тишина — вязкая, плотная, как вода.
И внутри этой тишины он услышал собственное дыхание.
И шёпот.
Ты ведь не хочешь, чтобы он умер, правда?
Ты ведь боишься смерти? Так спаси от неё кого-то другого.
Он не знал, чей это голос. Может, свой. Может, чужой.
Но в тот момент это не имело значения.
