Сергей Шкенев - «Попаданец» на престоле

Трехцветная кошка отнеслась с пониманием к хозяйкиной беде и промурлыкала что-то в ответ. Наверное, успокаивала, мол, одноглазые, они завсегда немыслимых высот достигали — что Григория Потемкина вспомнить, что ныне здравствующего Михаилу Илларионовича Кутузова. А может, и просто мурлыкала сама по себе, не ведая ни о каких кривых полководцах… Кто же их разберет, этих кошек?

Документ 13

Вот государь. А перед нимМакарьев суетно хлопочет,Кипит обилием своим.Сюда жемчуг привез индеец,Поддельны вина — европеец,Табун бракованных конейПригнал заводчик из степей,Игрок привез свои колодыИ горсть услужливых костей,Помещик — спелых дочерей,А дочки — прошлогодни моды.Всяк суетится, лжет за двух,И всюду меркантильный дух.

Из собрания сочинений его высокопревосходительства генерал-лейтенанта А. С. Пушкина в 112 томах. Издательство «Сытин и сыновья» в Царьграде. 1886 год.

ГЛАВА 13

— Вот хоть убей, государь, но не ндравитца мне сия задумка, и все тут! — Беляков ожесточенно взлохматил бороду и надвинул на глаза шапку, защищаясь от яркого солнца. — А ну как опознают?

— Да и хрен с ним, чай, царской чести урона не будет — багдадский халиф Гарун аль-Рашид тоже любил по базару переодетым ходить.

— Так это бесермене безбожные, им-то законы человеческие неведомы. А тут христианский государь…

— И Алексей Михайлович Тишайший не гнушался.

— Да ну?

— Нешто я своих предков не знаю?

Александр Федорович все равно не поверил, но сомнения вслух не высказал, оставил при себе. Поздно сомневаться, тем более все оговаривалось заранее еще в письме, написанном Кулибиным. Он, правда, имена прямо не называл, только намекнул на весьма высокопоставленного вельможу, изъявившего желание инкогнито посетить Макарьевскую ярмарку. У кого-то есть сомнения в моей высокопоставленности?

— Чего опасаешься? Две роты егерей загодя послали, они и придут на выручку, ежели что случится.

— Ага, придут… строем. Нешто никого получше не было?

— Эти чем нехороши?

— Да всем! — Купец от огорчения и о почтительности совершенно позабыл. — В битве, может, и хороши, но только в любом из них солдата за три версты видать. Ночью — за полторы. Казачков бы туда заслать. Засланный казачок — первейшее дело.

— Уймись! Надоело ворчание слушать. Сейчас вот как прогневаюсь… — Я плюнул в воду и отвернулся.

Мы добирались до Макарьева самым коротким и простым путем — по Волге на лодке. Практически пустой, надо сказать, так как у Белякова основной товар расходился зимами, а то, что имелось сейчас, съедал многотысячный Нижний Новгород. Съедал да еще добавки просил. Но для нижегородского купца не побывать на ярмарке — дело немыслимое. И вопрос не только в престиже. Здесь заводились новые знакомства, устанавливались цены важнейших товаров на год вперед, узнавалось состояние дорог до Кяхты и Тегерана, обсуждались размеры взяток таможенным чиновникам Лиссабонского и Гамбургского портов, делались политические прогнозы и выводилась зависимость прибылей от тех или иных телодвижений сильных мира сего. И заявись я сюда в мономаховой шапке… пусть даже без нее, а с приличествующей случаю свитой, то, кроме согнутых в поклонах спин, и не увижу ничего. А хочется самому, изнутри, так сказать… Вдруг что толковое услышу? А то мечусь дурак дураком по Петербургу, хватаюсь то за одно, то за другое. Ничего не успеваю. Из рук все валится, денег нет…

И послы иностранные банным листом прилипли — намекают, просят, предлагают, уговаривают. Все и на всё. А что я? А я ничо! Куда ни кинь, не клин даже, афедрон выходит. Балтийский флот, посланный на перехват английской эскадры, устроившей побоище в Ревеле, смог выйти из Кронштадта только после недельных сборов и расстрела адмирала… как его там… забыл, да и неважно. А после выхода в море они еще раз отличились… не обнаружив Нельсона, к тому времени улизнувшего восвояси, встретили случайно союзных шведов. Лучше бы мимо прошли — результатом ночного боя стали два утопленных собственных линейных корабля, шестидесятишестипушечных, по злой насмешке судьбы, имевшие имена «Победа» и «Победоносец».

Так что решил уехать из Санкт-Петербурга и успокоиться, пока не начал вешать всех подряд. А так, глядишь, поостыну немного, и обойдемся без виселиц.

— Государь, а с этими что делать будем? — Беляков окликнул шепотом и кивнул в сторону троих гребцов, усердно махавших тремя парами весел. — Неужто… того?

Этого еще не хватало! Нет, конечно, при острой государственной необходимости и удавить кое-кого можно. Но сейчас-то зачем?

— В гостинице запрем. В Макарьеве есть приличная гостиница?

— Как не быть? Только оне заняты все давным-давно.

— Нам что, на улице ночевать?

— Зачем? У свата моего, Никиты Сомова, на постой встанем, как всегда делаю. Чай, не стесним, и ему прибыток.

— Сарай там какой-нибудь имеется? Купишь гребцам ведро водки, да пусть пьют за мое здоровье.

Купец с сомнением почесал бороду:

— С такими-то рожами…

— Возьмешь два!

Ну что за привычка говорить громко? Разговоры о грядущей награде не прошли мимо ушей наших «галерников», и они с таким рвением и воодушевлением налегли на весла, что лодка едва не выскочила из воды, подобно неизвестному в этом времени торпедному катеру. А меня от рывка чуть не сбросило с кормовой скамейки вверх тормашками.

— Потише вы, ироды! — прикрикнул Александр Федорыч.

— Оставь их. Раньше сядем — раньше выйдем.

— Куда?

— Потом объясню. Если захочешь.

Шум, гам, толчея, ругань на двунадесяти языках — натуральная иллюстрация к Вавилонскому столпотворению в последней, заключительной его стадии. Меня то и дело хватали за рукав, пытаясь затащить то в лавку, торгующую дрянными ситцами из Шуи и села Иванова, то в трактир с наилучшими и всамделишными французскими винами местного разлива, то в цирковой балаган на просмотр бородатых женщин и карликов пигмейской породы. С трудом сдерживаю желание бить по мордам тяжелой можжевеловой палкой. У меня козьмодемьянская, что является признаком уважаемого и обеспеченного человека.

Палки эти, называемые еще подогами, служили определением социального статуса не хуже, если не лучше, дворянских шпаг. Идешь, ни на что не опираясь, — голь перекатная. В руках ошкуренная орешина — тот же голодранец, но с претензиями. Можжевеловый подожок, обожженный и лакированный, — не меньше приказчика. Такой же, но с загнутой или т-образной рукоятью, подразумевает человека степенного, солидного, обеспеченного и понимающего о себе. Тут следует сделать отличие от возомнивших о себе — те предпочитают легкомысленные тросточки, порядочному купчине противные всем своим видом.

Беляков то и дело раскланивается с давними знакомыми, хлопает по плечу приятелей, ручкается с друзьями, обнимается с родственниками. Тут уж разделения на дальних и ближних нет, все одинаковы. Мне тоже достается ровно такое же количество приветствий — роль свояка, приехавшего из далеких Колымских земель, это подразумевает. И не скажу, чтобы маскировка была такой уж сложной — подновский окающий говор с растягиванием гласных не сильно изменился за будущие сто сорок лет, а проскальзывающие в разговоре непонятные словечки списывались привычкой к общению с дикими северными племенами.

Пару раз на глаза попадались страхующие нас егеря. Зря на них Федорыч бочку катил, пусть извиняется. Двигаются вполне естественно, никак не строем, а топорщащиеся за пазухой рукояти пистолетов не вызывают удивления — денежный народ завсегда себя защитить должон. Эка невидаль, пистолеты… Чай, не кистень с дубиной — вот те действительно подозрительны.

С трудом отбившись от очередного зазывалы, для чего пришлось пообещать непременно засунуть навязываемые скобяные изделия борзому работнику прилавка прямо в срамное место, нос к носу сталкиваюсь с колоритнейшей личностью. У меня при дворе и то таких не встретить. Только вот эта явившаяся личность мною совершенно не заинтересовалась — одетый в невообразимые лохмотья кривоногий человечек заплясал вокруг Белякова, позвякивая нашитыми на шапку бубенчиками и распевая беззубым ртом:

— Санька дурак! Санька дурак! Санька, дай денег!

— Сгинь, Гадюшка! — Федорыч угрожающе поднял палку.

Человечек не унимался:

— А я тебя помоями оболью! Санька, дай денег!

Забавно, треснет ему купец по башке или нет?

Юродивых вроде как бить не принято. Но, оказалось, проблема имеет более простое и действенное решение — в пыль упала монетка, и несчастный, опустившись на четвереньки, схватил ее ртом, в подражание собачьим привычкам. После чего, угрожающе рыча, отполз в сторону.