Блич: Целитель - Xiaochun Bai

уже снявший школьный пиджак и повесивший его через плечо. Его лицо было непривычно серьёзным, без следов утреннего клоуна.

Ветер на высоте был сильнее, он гудел в ушах, трепал волосы и одежду, унося с собой остатки школьных запахов, заменяя их запахом нагретого за день бетона, далёких выхлопов и свободы.

— Ну что, напарник, — начал Хирако, не глядя на Масато, а уставившись на удаляющиеся фигурки учеников внизу, — давай без прикрас. Что ты там увидел сегодня своими волшебными глазами? Кроме моих выдающихся актёрских способностей на физкультуре, разумеется.

Масато не ответил сразу. Он позволил тишине, нарушаемой только ветром, повиснуть между ними. Потом начал говорить, медленно, подбирая точные слова для описания неосязаемого.

— Пространство вокруг школы, особенно вокруг Куросаки, повреждено, — произнёс он. Его голос был ровным, но каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Я видел… шрамы. Тончайшие разрезы в самой ткани духовной реальности. Они не случайны. Они хирургически точны. Плохо зажившие, грубые. Как будто кто-то вводил иглы, а потом их выдёргивал, оставляя рубцы.

Хирако перестал улыбаться. Его глаза сузились, он наклонился, облокотившись на парапет рядом с Масато.

— Шрамы, — повторил он, не как вопрос, а как эхо. — И все они ведут к нему.

— Все. Они сходятся на нём, как спицы в ступице колеса. Но это не просто наблюдение. Они активны. Они реагируют на каждое колебание его реяцу. Когда он злится, скучает, даже просто вздыхает — эти шрамы откликаются. Вибрацией. Выбросом холодной, пустой энергии. Это система мониторинга. Высокочувствительная. — Масато сделал паузу, собираясь с мыслями. — И есть ещё кое-что. Его собственная душа. Она… не цельная. Я видел её как перегруженный кристалл. Изнутри её разрывает сила. По ней идут трещины. Он не просто сильный. Он нестабильный. И его нестабильность растёт. Тот всплеск раздражительности сегодня — не просто характер. Это симптом. Давление растёт, и контроль трещит.

Хирако долго молчал. Он смотрел вдаль, но его взгляд был направлен внутрь, в прошлое, в тёмные воспоминания о лабораториях, опытах, о том холодном, расчётливом интеллекте, который считал души подопытным материалом.

— Значит, — наконец сказал он, и его голос звучал низко, почти сипло, — старина Айзен уже здесь. Не физически. Не его тень в плаще за углом. Но его пальцы… его тонкие, мерзкие пальцы уже здесь. Они уже прощупывают щели в нашей двери. Нашей, шинигами, вайзардов… и этого парня. Он уже вписал его в свою тетрадь для опытов.

Он отвернулся от панорамы, повернувшись к Масато. Вся легкомысленность, вся дурашливость, весь школьный флёр с него спали, как старая кожа. Перед Масато стоял не клоун и не навязчивый одноклассник. Перед ним стоял Хирако Шинджи, капитан 5-го отряда Готей 13 (в прошлом), ветеран войн и предательств, человек, знающий цену таким открытиям.

— Это не теория заговора, напарник, — продолжил он, и в его глазах горел холодный, стальной огонь. — Когда такие, как мы — те, кто выжил в битвах, кто прошёл через предательство, кто научился слушать тишину между ударами сердца, — когда мы чувствуем, что что-то идёт не так… это уже не паранойя. Это не бред. Это инстинкт. Древний, животный инстинкт выживания. Он кричит, когда чует запах хищника, которого пока не видно. У нас с тобой этот инстинкт сейчас орет в полную силу.

Масато кивнул, его собственное лицо оставалось спокойным, но в глубине серых глаз тоже отражалась та же сталь, та же готовая к бою решимость.

— Эти шрамы, эти сигналы… — Хирако махнул рукой в сторону невидимых глазу линий, — это пока только сигналы в эфире. Фоновый шум для тех, кто не умеет слушать. Но скоро, очень скоро, они превратятся в настоящий вой сирены. И когда это случится, у нас не будет времени на раздумья, на школьные проекты или на притворство. — Он посмотрел прямо на Масато. — Готовься. Приводи в порядок всё, что только можно. Свою голову. Своё пламя. Свою маску. Потому что игра в кошки-мышки закончилась. Начинается охота. И мы пока не знаем, кто в ней охотники, а кто — дичь. Но знаем одно: наш рыжий маяк — главный приз. И за него уже начали торги.

Они снова замолчали, оба повернувшись к парапету. Солнце уже почти коснулось горизонта, залив весь город багрово-золотым светом. Длинные тени от антенн и труб тянулись по крыше, как чёрные стрелы. Воздух стал прохладнее, ветер — настойчивее. Но в этой прохладе и в этом ветре не было покоя. Была только тихая, зреющая в самой атмосфере решимость. Решимость двух духов, которые снова оказались на передовой чужой, непонятной войны, с миссией защитить того, кто даже не подозревал, насколько он важен и насколько уязвим.

Они стояли так ещё долго, пока последние лучи солнца не скрылись, и город не начал зажигать свои ночные огни — жёлтые, холодные, бесчисленные. Никаких пафосных клятв, никаких громких заявлений. Просто понимание, общее и полное. Буря приближалась. И они будут стоять здесь, на этой невзрачной крыше, и смотреть ей в лицо.

_____________***______________

Ночь в районе старого причала на реке была густой и непроглядной. Уличные фонари здесь горели тускло и редко, оставляя между собой большие карманы почти абсолютной тьмы, нарушаемой лишь тусклым отблеском звёзд на чёрной, маслянистой воде. Воздух пах тиной, ржавчиной и стоячей водой. Тишину нарушали лишь редкие звуки — плеск рыбы, далёкий гул машин с набережной, скрип старых досок под ногами невидимых ночных существ.

То самое место, где днём назад был нейтрализован искусственный Пустой-зонд. На асфальте не осталось и следа пепла, ни намёка на борьбу. Лишь обычная городская грязь, трещины и оброненные кем-то окурок.

И тут, в самой середине этого ничем не примечательного пятачка, воздух содрогнулся.

Это не был звук. Это была вибрация, ощущаемая не ушами, а самой кожей, самой душой. Воздух над асфальтом замерцал, как воздух над раскалённым асфальтом в знойный день. Но вместо тепла от этого мерцания веяло леденящим, абсолютным холодом, высасывающим из пространства самую суть жизни.

На секунду, меньше секунды, в этом мерцании проступил образ. Не существо. Не лицо. Символ. Чёткий, геометричный, выверенный до микрона. Он состоял из переплетающихся кругов и треугольников, лишённых какого-либо намёка на органику, на жизнь. Он светился призрачным, больнично-зелёным светом, который не освещал округу, а, казалось, поглощал свет из неё. В центре символа мерцала крошечная точка, похожая на зрачок всевидящего ока.

Это был отпечаток. Метка.

Затем мерцание прекратилось. Символ растворился, как и