Патриот. Смута. Том 8 - Евгений Колдаев

больше были, не подпустили к лагерю. Небольшой отряд дозорных стоял чуть дальше по дороге на Москву и контролировал их, не отпуская на север и не пропуская к нам.

Мы выдвинулись в их направлении.

Подъехали. Примерно полсотни наших и пятеро рязанцев, которых окружили. Они томились в ожидании и прилично нервничали. Это было видно невооруженным взглядом. Приметив Ляпунова среди моих людей, они сразу как-то воодушевились.

Поднялись, вытянулись, поклонились нам.

— Твои люди? — Проговорил я негромко, подъезжая к ним.

— Да, мои. Двоих точно знаю.

— Здравствуйте, сотоварищи. — Проговорил Прокопий Петрович.

— Здравствуй, воевода рязанский. — Один из них, что по массивнее и по увереннее выглядел, сделал шаг вперед. — Пришли мы к тебе от войска нашего. От тех людей, коих земля рязанская собрала да в Москву послала дело ратное вершить. Мы, стало быть… — Он замялся.

— Ну, говори.

— Мы, за тебя, воевода, и за Игоря, которого царем весь юг Руси зовет биться хотим. — Он поклонился еще раз на меня косо взглянул.

— А чего вам Шуйский не люб? — Улыбнулся Прокопий, в голосе я слышал добрые нотки, значит, верил он им.

— Не люб. — Он посуровел лицом. — Брат твой с нами. Ведет нас всех. Захарий Петрович

— О, благая весть. Все с вами?

Не знаю, что вкладывал в слово все Ляпунов. Как бы вся земля Рязанская, что ли. Или все значимые? Но посыльный понял его, проговорил вздохнув.

— Нет. Салтыков, что Кривым кличут, с двумя сотнями остался у Шуйского. Сволочь он, никогда не верил ему. — Лицо его посуровело. — И Булгаковых, не все.

— А что с ними? — Вмешался я в разговор.

Повисла тишина, люди переглядывались.

— Ты, видимо, господарь, Игорь Васильевич? — Проговорил неуверенно посланник рязанский

— Да. — Буравил его холодным взглядом.

— Некрас Булгаков мертв. И отец его, что отомстить лично хотел. — Он головой качнул. — За сына самому Дмитрию Шуйскому. С людьми своими на смерть пошел. Ранил его. Но…

Мы смотрели на него пристально, а он слова подбирал.

— Шуйский жив, а мы здесь. Не люб нам Дмитрий. Да и Василий не люб. Тебе, Игорь Васильевич, служить хотим.

На сердце моем было нехорошо. Парня-то я на смерть послал, но… Нужно так было. Благодаря ему и вылазка удалась, и рязанцы к нам перешли еще до битвы. Не придется нам бить их своими войсками. А это, сколько спасенных жизней-то?

— Понял тебя, служилый человек. — Проговорил я холодно. — У нас в войске все, кто вступают, присягу дают. Если согласны, то жду всех. Прокопий Петрович, поедешь к своим?

— Коли надо, поеду. — Он кивнул.

— Езжай, поясни про присягу, про клятву и веди их к редутам. Там говорить буду.

На том и порешили.

Глава 11

День шел суетно.

Накрапывал мелкий дождь. После отправки Ляпунова к рязанцам я объехал оставшиеся редуты. Поговорил с Филко и своими немцами. Обсудил план использования фортификаций на грядущую битву.

Им моя затея не очень понравилась. Вновь личный, мой риск, вновь действия вразрез с привычной для них военной логикой, но…

— А что мы можем противопоставить пехоте Делагарди? Шведам? Немцам?

— Мы окопались. — Качая головой, произнес голландец.

— И? Наша пехота такая же, как у него? Нет. Мы уверены, что не дрогнут наши силы? Нет.

— Конница поддержит. — Вступил в разговор Филко. — По ней у нас преимущество.

— И тогда может начаться настоящая бойня. — Я стоял на своем. — Я рассчитываю, что и их, и наша конница будут стоять друг против друга и смотреть, как пехота сражается. Почему? Да потому что кроме Делагарди, уверен, в войске Шуйского особо некому биться за Василия. Это странно, но уверен, это так. Никто не хочет помирать зря. А наемникам заплатили деньги, их пошлют в бой, это точно. — За моими плечами был исторический опыт клушинской битвы, где все произошло именно так. — А вот если мы заставим их дрогнуть, нанесем потери, то и конница может дрогнуть.

— Наша пехота не готова. — Покачал головой Франсуа.

— Да. Именно поэтому я предлагаю то, что высказал.

— Ирфант. Риск велик.

— Я рискую каждый день. Мое слово крепко. Сделаем так.

Они поворчали, предложили некоторые коррективы и кое-что я даже принял. Но в итоге с основной идеей согласились, скрепя сердце. План-то был несложный, вполне обычная военная хитрость, но должна быть жесткая уверенность, что противник пойдет в атаку именно теми силами, какие я предполагал, и там, куда нужно нам.

А как этого достичь?

Верно! Разместить меня и знамя в определенном месте. Туда и ударят.

Дальше пришли гонцы от обоза, доложили. Ждать его не стоило раньше вечера. Переправа далась очень тяжело. Они поутру продолжали перегружать снаряжение обратно на возы и неспешно выдвигаться к Серпухову. Но это — время.

Долгорукова доставили. Луи де Роуэна отмыли. Они ждали меня под присмотром охраны в Серпухове, а я мотался возле него по неотложным делам.

После проверки всех редутов предстояло мне много разговоров и переговоров.

С севера начали подходить силы рязанцев. Строиться для дачи присяги перед фортификациями, как это и было обозначено. Медленно, как-то боязненно, неловко. Прокопий Петрович подъехал ко мне со своим братом. Захарий был несколько моложе, но тоже в преклонных летах.

Одет богато, снаряжен отлично — тоже зерцальный доспех, поверх кольчуги.

— Здрав будь, господарь. — Пробасил он. Голос более тяжелый был, утробный прямо.

— Здравствуй, Захарий Петрович. — Я сразу перешел к делу. — Скажи, что там с гонцом нашим, с Некрасом Булгаковым стало? Как погиб он?

— Не к добрым людям ты послал его, господарь. — Проговорил он. — Не в добрый час. Разгневался Дмитрий Шуйский, воевода войска московского, братом своим поставленный. Да так гневом изошел, что не просто расспросил мальчишку, а пытать приказал после услышанного. Мы просили его, челобитную писали, ходили с мужами достойными, но…

Он покачал головой, а я скрепя сердце ждал продолжения.

— Воевода непреклонен был. Хотел все узнать, вопросы задавал и не верил, что ты, господарь, уже в Туле стоишь и ждешь его. Думал, под Дедиловом ты с парой тысяч казаков. Вот и вся сила. — Вздохнул Захарий, продолжил. — Пытали, мучили, потом ночью исповедался он батюшке, что при войске был. Нас-то не пустили туда. Никого. Даже отцу не дали поговорить с сыном перед смертью. А поутру. Вчера. Казнили. Повесили. — Говоривший зло мотнул головой, повторил. — Повесили, господарь.

Казнь, считавшаяся в то время холопской. Не от оружия, не в бою, а на суку — как тать какой-то.

От слов сказанных на душе стало холодно и противно. Но сделал этот юнец свое дело. Теперь две тысячи рязанцев не за