Бессердечный принц. Раскол (СИ) - Мелевич Яна

— Тебе больно, ты страдаешь. Магия уходит, поводок слабнет, — шепот обжег ухо, и я резко обернулся, но никого не увидел. — Даже если выживешь, больше никогда не станешь прежним. Как и мы все, ты останешься для страны всего лишь песчинкой. Отработанным материалом, который выбросят за ненадобностью.

— Заткнись, — прошипел я. Сделал два выстрела, но промахнулся. — Karachun, veni! Ad me![1] — позвал демона.

Без толку. Карачун[2] даже не откликнулся, вместо ответа мне в лицо швырнули острые, как иглы, снежинки и стены покрылись инеем. Руки онемели, будто я резко погрузил их в ледяную воду, а затем сунул в сугроб. Сил едва хватало на поддержку открытого портала, через который ушли остальные. В груди теплилась надежда, что Вася, Кристина и моя команда дойдут быстрее, чем выгорят остатки магии в крови.

А потом будь что будет. Все равно долго я не протяну, Карачун или зеркальщик — кто-то из них прикончит меня.

Внезапная тишина заставила меня насторожиться, а когда за спиной раздалось тяжелое дыхание, я и вовсе замер. Пальцы посинели, пистолет покрылся ледяной коркой, волоски на теле встали дыбом, и по коже побежали мурашки от чужого прикосновения. Стараясь не дергаться, я медленно повернул голову вправо, после чего опустил взгляд.

— Оу. Кажется, демон выбрал не ту жертву, на которую ты рассчитывал, — захихикал неподалеку зеркальщик, едва я развернулся лицом к демону.

Белая борода и цвет глаз, словно скованные льдом воды Байкала. Кристально чистые, холодные, на дне которых плескался приговор. Карачун опустил ресницы, затем неожиданно взмахнул рукой, сжимавшей посох, после чего порывистая метель сбила меня с ног.

Уже падая в закрывающийся портал, я почувствовал, как осколки зеркал пробрались под одежду и резанули кожу. За мной метнулись тени — верные гончие всегда следовали за хозяином. Тогда-то я осознал, что сегодня не умру. Во всяком случае, не в ловушке зеркальщика посреди тысяч безмолвных отражений.

«Спасибо, Карачун», — мысленно выдохнул я, закрывая глаза и отдавая последние силы демону.

«Здравия, княжич».

***

— Подъем, добрый молодец!

Я резко проснулся и скатился с дивана раньше, чем удар костяной палкой достиг поясницы. Гостиная ходила ходуном, голова гудела, по вискам били барабаны, а во рту образовался сухой ком с привкусом чего-то стухшего. Последствия вчерашней пьянки дали о себе знать тяжелым похмельем и косым взглядом моей соседки по лестничной клетке — Янины Сергеевны Травной, Бабы-яги в каком-то там поколении.

— Сопишь, касатик? — бельмо на правом глазу исчезло, когда Янина Сергеевна, моргнув, склонилось надо мной. Ее горб обозначила выцветшая ткань халата, а на крючковатом носу сползли на кончик бурые бородавки.

— Здрасте, баб Ян, — пробормотал я, проведя ладонью по лицу.

Представляю себе, как выглядел со стороны: опухший, вонючий, со спутанными волосами, без майки и в расстегнутых штанах. Позорище. Знал же, что у Янины Сергеевны ключи. Каждое утро она заходила в гости, словно к себе домой. Спасибо реакции, по голове палкой не прилетело.

— Ты чаво, касатик, медовуху вчера глушил без старушки? — повела носом Янина Сергеевна, затем сунула палку подмышку и скрестила на груди сухонькие ручки.

Я потер глаза, после чего с трудом поднялся и рухнул обратно на диван. Вчера я так и не удосужился расстелить постельное, потому спал в окружении маленьких подушек. Одна из них валялась под журнальным столиком, вторая почему-то оказалась в ногах. И судя по отпечатку кнопок на коже, я умудрился заснуть в обнимку с пультом от телевизора.

Только где он?

— Баб Ян, вам нельзя пить, — отозвался я рассеянно, ища плед или одеяло, чтобы прикрыться.

— Чавой нельзя-то, — обиделась Янина Сергеевна. — Мне ста лет не минуло.

— А после сотни медовуху пить запрещается?

— Рекомендуется переходить на самогон, хлопец, — трость ударила по левому колену, и я взвыл от боли. — Прикройся, охальник! Неча перед дамой трусишками да титьками светить. Я мож и стара, но таки еще ого-го!

Пока я приходил в себя и растирал место удара, Янина Сергеевна с кряхтением двинулась в коридор. Ее сгорбленное тельце двигалось с осторожностью, будто каждый шаг давался несчастной с усилием — мешала больная нога и хрупкие ноющие кости. Отличный образ бедной пенсионерки для тех, кто не знал Янину Сергеевну лично.

Видел я, как моя соседка бодро в автобус забегала и народ расталкивала. А кто возмущался — проклинала прямо на ходу: плевка достаточно, чтобы человек с мигренью на неделю слег. Или еще какой хворью.

— Баб Ян, давайте без нотаций, — устало пробормотал я, когда нашел смартфон. Тот валялся на полу, чудо, что никто не наступил. — И приличные люди предупреждают о своем приходе.

— Щас палкой по хребтине дам.

— Молчу. Завтрак на столе?

— Блинчики с творогом, твои любимые, — умиленно отозвалась Янина Сергеевна. — И мухоморная настоечка для устранения тяжелых последствий алкогольной зависимости.

Фу-у-у, ну и дрянь. У меня желудок скрутило при воспоминании о вонючей жиже, выдаваемое Яниной Сергеевной за лекарство от похмелья.

— Не кривись мне туточки.

Я поднял руки в ответ и потянулся к подушке, но чуть не пропахал носом паркет в очередной раз. Взбесившийся диван, оживший от щелчка пальцами, настойчиво потребовал свободы и забил отчаянно подпорками. Задержись я немного, был бы снесен собственной мебелью, которая устроила в квартире революцию.

— Баба Яна! — взревел я, когда все стихло.

Естественно, ответа не последовало. Только скрипучий смех всколыхнул занавески на окнах.

Я вошел в светлую кухоньку, а стол уже ломился от яств. Под руку подставляли масляные бока блинчики, чашка крепкого кофе ждала неподалеку своей очереди, несколько румяных пирожков теснили друг друга в корзинке. От изобилия выпечки у меня во рту образовалась слюна, желудок раздразнила какофония ароматов.

С Яниной Сергеевной кухня внезапно показалась мне самым уютным местом в двухкомнатной квартире. В обычное время, кроме шумного холодильника да плиты с несколько пустующими шкафами, здесь всегда было тоскливо. Поэтому я либо пил кофе по утрам в гостиной, где иллюзию живого человека создавал шум телевизора, либо вообще завтракал на работе. Там хотя бы люди и нелюди водились, пусть порой и раздражающие.

— Шо с обоями натворил, стервец? — Янина Сергеевна указала на стену.

Устроившись на стуле, я перевел взгляд туда, куда уткнулся кончик ножа в руке бабы Яны и пожал плечами. На задворках подсознания зашевелились воспоминания о дурном сне на той неделе. Я вскочил с кровати, отправился на кухню за стаканом воды и спутал огни фар с магическим отблеском.

В стену полетели два ножа, которые нарушили целостность рисунка. Несчастные ромбики обзавелись несколькими дырками. А я — предписанием лекаря пройти терапию. Лучше у целителя душ и разума. В ближайшем дурдоме.

— Крыс ловил, — брякнул я первое, что пришло в голову, и потянулся за блинчиком. — И тараканов.

— Топором? — хмыкнула под нос Янина Сергеевна.

— Ножом для разделки мяса.

— Ты лучше бы его по назначению использовал, дурень!

Сунув блин в рот, я увернулся от подзатыльника, на языке растеклась молочная сладость и легкая кислинка северных ягод. Брусника или, может, клюква. Уж не знаю, где Янина Сергеевна их достала, но получилось вкусно.

— Баб Ян, вы в курсе, что я плохо готовлю, — я улыбнулся, затем отхлебнул горячий кофе. — Спалю весь дом.

— Ну так девку заведи поприличнее. Те сколько годков уж? — Янина Сергеевна почесала нос, бородавки чудесным образом перековали к широкому рту. Осели на правой щеке и приобрели малиновый оттенок.

Опять начудила с зельями, что ли?

— Тридцать пять, — отозвался, завороженно следя за внешними изменениями бабы Яны. — Что у вас с лицом? Вы прям на десять лет помолодели и седины меньше стало…

На впалых щеках заиграл румянец, зашевелилась от комплимента серая солома, именуемая у простых людей волосами. Янина Сергеевна действительно начудила, я сразу ее раскусил.